– Нет, не могу, Глафира Федоровна. – Митин баритон, играет голосом, завораживает – как на саксофоне: глубокая пропасть, но не страшно, самой хочется упасть. – Не могу вам рассказать, а то потом будет неинтересно смотреть. Там еще двенадцать серий, все еще случится.
– Ой, ну как же это интересно придумали, – удивляется Глафира Федоровна. – Татьяна эта бедная, так разрывается между семьей и любовью. Мы с девочками смотрели, ну до слез. Всё как в жизни.
– Да, да, – говорит Митя, – да, да.
– А начальник-то, который к ней пристает, ну какой противный, – продолжает Глафира Федоровна, – где они таких только находят? И еще угрожает. Как она к вам от него прибежала, когда он к ней в машине полез. А вы ей сказали, что любите и что она – ваше счастье. У нас одна со второго поста даже плакала.
– Да, да. – Сейчас Митя о чем-то ее попросит, я по голосу знаю. – Глафира Федоровна, мне на телевидение к двум часам нужно, я хотел бы с Ланой немного посидеть. Вы же понимаете. Побыть с ней.
Наконец-то, а я жаловалась. Любит меня, хочет со мной побыть. Я – его счастье. Как я выгляжу? Как я выгляжу? Хоть бы трубку эту одеялом прикрыли. А ему все равно: любит и такую. Бедный мой Митя. Бедный мой.
Мне с ним всегда было хорошо, хотя и не всегда интересно. Странно: я никогда не боялась его потерять, словно с первого свидания знала – он никуда от меня не денется, будет со мной. Будет моим. Я уже знала, что в тот вечер все произойдет, но его мучила:
Сидит, смотрит на меня. Не знает, что я на него тоже смотрю. Смотрит на меня, глаз не сводит. Красивых пушистых серых глаз с зелеными искорками. Сколько же Полонская из-за этих глаз наплакалась. Вот они, смотрят на меня.
Я удобно лежу, мне хорошо видно моего мужа. Он чуть загорел, интересно, когда успел? Ему идет, хорошо со светлыми волосами. Черная кожаная куртка, вместе покупали. Черные джинсы. Как-то не по-весеннему. Что за траур.
Митя протянул руку и потрогал трубку, которая вставлена в мою трахею. Зачем? Лучше бы меня потрогал. Он провел ладонью по трубке, проследил ладонью весь ее путь до аппарата. Словно гладил, ласкал трубку. Он меня так всегда гладил, любил мои ноги, от кончиков пальцев доверху, всегда на коленке задерживался. Умел так, что не было щекотно. Сама же и научила. Не могу, когда в постели щекотно – сразу желание пропадает.
Митя посмотрел на монитор на подставке – там зигзаги моего дыхания. Моя жизнь. Я часто на них смотрю, если поза позволяет. Они плывут из одного края монитора в другой, как рыбки внутри дедушки Теодориди. Мое дыхание окрашено в два цвета – красный и синий. Что это значит? Мир полон загадок.
Под экраном монитора располагаются четыре маленькие круглые ручки; сестры их часто вертят, когда им что-то не нравится. Посмотрят на монитор – и начинают вертеть ручки. Должно быть, регулируют подачу кислорода. Они вертят, но я особенной разницы не чувствую. Возможно, у меня и так все в порядке.
В углу панели, рядом с ручками, большая квадратная кнопка. Я не знаю, для чего эта кнопка, она всегда горит зеленым. День и ночь, ее хорошо видно в темноте. Митя посмотрел на меня, затем обернулся и потрогал кнопку указательным пальцем, словно хотел нажать. Не нажал, остановился. Посмотрел на меня, прямо в глаза, затем нагнулся низко-низко ко мне. Неужели сейчас поцелует? В таком виде?
– Как же ты меня мучила, – сказал Митя. – Как же ты меня мучила. Я все помню. Все. Мне, как с тобой, никогда ни с кем не было. Я никого, кроме тебя, никогда не любил. Ни одну женщину, близко ничего подобного не было. Я у тебя не прошу прощения, ты бы так сама поступила. Ты б на моем месте сделала бы то же самое. Ланчик, любишкин мой, маленький мой. Солнышко родное.
Поцелует или нет? Я бы его сама поцеловала, если б могла. Взял руку, не с иглой для капельницы, а другую, держит в своих ладонях. У него большие ладони. Просто держит, раньше всегда водил пальцем по ладони, знает – я люблю. Или кончиком языка. Смотрит поверх. Почему поверх?
Не поцеловал. Распрямился, сел, отпустил ладонь. Сидит, смотрит куда-то. Не могу повернуться, не знаю, на что он там смотрит. Почему не поцеловал? Жалко. Мне хотелось.
Скоро Митя ушел. Я глядела на потолок и не знала, сплю или нет. Такой потолок мог мне и сниться. Во снах разное бывает, иногда так похоже на реальность, что не отличить. Я очнулась – от сна ли? от яви ли? – когда пришли Глафира Федоровна с нянечкой менять памперс. Отчего-то их голоса сегодня звучали глуше, чем обычно, словно я была под водой, а они нет.
