Обычно Лиза завтракала у себя в саду, под маленьким бамбуковым навесом. Там стоял стол на четверых, хотя в доме жило двое: она и муж. Столешница была выложена мозаикой, что-то восточное – стелющийся по периметру плющ арабских слов. Вокруг стола росли кусты чайных роз – белых и желтых, и между ними узкий проход к беседке, в центре которой неторопливо жаловался фонтан. Нужно было осторожно протискиваться меж колючих веток с большими цветами, и Лиза часто рвала свои шелковые кафтаны. Она никогда их не чинила и продолжала носить как есть – с длинными прорехами со всех сторон. При ходьбе в прорехи струился воздух, и его узкие языки скользили по голому телу. Мурашки.
Их никто не навещал: они ни с кем не дружили. Дважды в неделю муж улетал в Касабланку, и по этим дням появлялся Азиз. Это ничего не меняло: что с мужем, что с Азизом за столом оставалось два пустых места. На стульях, где никто не сидел, желтые подушки выглядели новее.
В дни, когда муж улетал, Лиза звонила Азизу и говорила их слова: “C’est moi, je suis libre aujourd'hui”. Азиз никогда не отвечал сразу, и ей это нравилось. Лиза представляла, как он висит в небе Африки, на воздушном шаре, и не думает о ней. Ей нравилось, что он не думает о ней. Что она для него ничего не значит. Просто русская девочка, с которой он спит, пока муж в Касабланке. Просто секс. Она будет стараться ему услужить.
Азиз приезжал к полудню и шел в душ. Он быстро мылся и выходил, завернутый в зеленое полотенце, с которым Лиза посещала маленький французский спортклуб рядом с отелем
Азиз садился в большое кожаное кресло цвета слоновой кости и смотрел на Лизу. Его левый глаз был карим, влажным с блестками, а правый – ясно-черным, сухим. Полотенце – нежно-зеленое, женское – красиво смотрелось на его смуглом, угольном теле. Ему шло зеленое. Каждый раз, когда Лиза не видела Азиза больше трех дней, ей начинало казаться, что он чернее, чем был на самом деле. Лиза думала об этом, пока, опустившись на колени на маленькую бархатную подушку, разматывала полотенце и отбрасывала его края с красной бахромой на подлокотники. Подушка была вышита золотыми нитками, и от них на коже долго оставался рифленый арабский узор.
Позже она приносила мятный чай и, сидя у его ног, смотрела, как Азиз наливает дымящуюся янтарную жидкость, высоко поднимая маленький металлический чайник с чеканкой над стеклянным стаканчиком с серебряным ободком. У стаканчика не было ручки, но Азиз мог его держать сколь угодно долго, словно не чувствовал жара. Сама Лиза не могла продержать такой стакан больше секунды, и ее восхищала способность Азиза терпеть горячее. Это ее возбуждало. Лиза садилась к нему на колени, брала его горячие от чая пальцы, целовала их один за другим, щекоча подушечки кончиком языка, а потом засовывала его длинный безымянный палец в себя. Палец был горячим; горячее, чем она внутри, и ей это нравилось.
В глубине квартиры настойчиво звонил телефон. Она пыталась его не слышать.
И еще. И еще.
И еще.
А-а. Лиза выдохнула и замерла. Она сжала ноги вместе, до боли сдавив свою кисть между длинными бедрами. Свет пробивался сквозь сдвинутые ресницы, но Лиза не хотела его впускать. Постепенно волны, идущие изнутри снизу – из-под живота, утихли, и тело расслабилось, отпуская Лизу из влажного небытия.
Лиза поднесла к лицу пальцы – указательный и средний. Они блестели, словно покрытые мокрой пленкой. Ее запах. Она любила свой запах внутри. Лиза медленно облизала пальцы: она любила свой вкус. Она часто жалела, что не может попробовать себя языком.
Она открыла глаза – не до конца, вполовину. Серый свет заполнил комнату ровным безразличием ранней московской осени. Она решила проснуться еще раз, по-настоящему. Было поздно; Лиза не видела часов, но чувствовала, что поздно. В глубине квартиры звонил телефон. Лиза не помнила, где телефон. Она все равно не хотела подходить.
Телефон прозвонил напоследок особенно звонко, отчаянно и замолк. Глухой рокот Кутузовского проспекта семью этажами ниже просочился сквозь двойные рамы гостиной и уверенно вполз в открытые двери спальни, выходившей в заставленный металлическими гаражами двор. В гаражах лязгало что-то железное.
Все, вставать. Душ. Реальность. Москва.
Речка Неглинка давно течет по подземным трубам. Спряталась и тихонько обтекает Манежную площадь под землей у Александровского сада. Теперь здесь торговый центр, а сто лет назад на Манежной стояли харчевни и ночлежные гостиницы, потому что у берегов Неглинной тогда находились продуктовые склады. Оттого и переулок, начинавшийся у Тверской, назывался Обжорный.
