Когда, обручившись, я стала с Вадимом перед алтарем, на меня повеяло святостью религии, и я пришла в себя. Точно туман упал с души моей и с моих взоров, — я увидала сестер, братьев, товарищей Вадима, Луизу Ивановну, Егора Ивановича, все они стояли около нас полукругом. Помню, я улыбнулась им, — мне ответили ласковой, ободряющей улыбкой. Между молодыми людьми я заметила несколько незнакомых мне лиц, после узнала, что это был Антонович[144] с товарищами, тайно отпущенные из-под ареста — присутствовать при нашем венчании{8}.
Вадим и я хотели обвенчаться тихо и просто. Товарищи его, мимо нас, на свой счет осветили церковь, взяли лучших певчих и сами явились en grande tenue[145].
Венец держали надо мной попеременно: Саша, Н. М. Сатин и А. Н. Савич; последний — рукой в теплой мохнатой перчатке; когда после, шутя, заметили ему это, он наивно отвечал: «Что же — это ничего, к богатству, а мы долго терпели бедность». Над Вадимом — Н. X. Кетчер, Ник и Бахтурин.
Мы поклялись перед богом и людьми в любви, верности и сдержали клятву.
Обряд бракосочетания кончился.
«Что такое брак? — говорит доктор Крупов и отвечает — Не знаю, но догадываюсь: для многих брак святое отношение, для других полюбовное насилие жить вместе, когда хочется жить врозь, и совершеннейшая роскошь, когда хочется и можно жить вместе».
На нашу долю выпало последнее.
Отслуживши молебен богоматери, мы с Вадимом сели вдвоем в карету и поехали домой. Мне казалось — какое-то величественное сновидение пронеслось надо мною, коснулось действительности и что-то изменило в ней, несмотря на то что все оставалось по-прежнему.
Дома нас встретила матушка Вадима с образом, обняла обоих вместе, и я вступила в дом уже не чужою, но любимою дочерью и любимою женой.
Вслед за нами приехали к нам Луиза Ивановна, Саша, Егор Иванович и, посидевши немного, уехали. После ужина матушка нас благословила.
И вот мы одни, в нашей комнате. Перед диваном, на небольшом столике, горят две восковые свечи, лежит книга, карандаш, почтовая бумага, оставленная Вадимом перед отъездом его в церковь. Перед образами тихо теплится лампадка и лежат две венчальные свечи, обвитые розовыми лентами.
На душе у нас хорошо и ясно.
Поместившись рядом на диване, мы долго разговаривали. Было далеко за полночь. Вадим облокотился рукой на столик, взял карандаш и на листочке почтовой бумаги стал писать. Склонившись над столиком, я следила за карандашом и читала:
Всех там влечет незримое влиянье
От смеха резвого к возвышенным мечтам{1}.
Дня через три после нашего венчанья Вадим сообща с товарищами устроил вечер. Кроме молодых людей нашего круга, были на этом вечере: Луиза Ивановна с Егором Ивановичем и его сослуживцем О. Т. Водо, жена Лахтина, две коротко знакомые матушке дамы с дочерьми и тайно отпущенные из-под ареста Антонович с Оболенским.
Бахтурин распоряжался освещением, музыкой и танцами. Ник явился с ящиком шампанского и корзиною бокалов, Сатин и Александр — с конфектами. Вечер вышел блестящ и оригинален. На всем лежала печать свежести, юности и свободы. Все были как бы сами у себя.
Когда вечер окончился, молодые люди отправились в отдаленную комнату допраздновать. Спустя полчаса Вадим вызвал меня из гостиной и, взявши за руку, ввел в круг своих товарищей. Меня встретили громом поздравлений, с бокалами шампанского в руках. Мгновенно пустые бокалы рассыпались у моих ног вдребезги.
Вадим наполнил бокал шампанским и подал мне.
— За дружбу, — сказала я в каком-то восторженном настроении, выпила вино до дна и также бросила рюмку на пол.
Взрыв восторга и ура покрыли легкий звон рассыпавшегося хрусталя.
И пошли тосты.
Сабля Бахтурина сверкала, ссекая головки бутылок, шампанское, шипя и пенясь, лилось в бокалы. Взоры разгорались, речи становились живее и живее. Вадим увел меня в наши комнаты, а сам вернулся к товарищам. К утру иных развезли по домам, Антоновича с Оболенским под арест. Человека три ночевали у нас, кто на диване, кто на столе; Бахтурин, помнится, под столом, позабывши, что у него есть отдельная комната.
