В этой семье он встретил ту, которой принес юную любовь свою, облеченную в студенческие мечты… Тут не было ни аристократических форм жизни, ни богатства, а была восторженность, вера в себя, — тут была девушка, белокурая, прелестная, как весенний ландыш, — сговоренная невеста. Жених был в отсутствии — она грустила. Александр находил ее грусть беспредельно милою, поэтической, но такой грустью, которая может утешиться слезою и стихом, исчезнуть от искреннего привета, и его-то она нашла в нем. Она долго удерживала слабое чувство к жениху из сердечного point d'honneur[146], — он это видел и тихо-тихо вынимал знамя из ее рук, а когда она перестала его удерживать, он был влюблен. Чтобы развлечь ее, он приносил ей новые книги, новые стихи, читал с ней вместе повести. Страшное дело — читать повести молоденькой белокурой девушке и быть студентом, быть полувлюбленным. Как это опасно, всего лучше знает Дант. Francesca da Rimini рассказывала ему на том свете, как от книги перешли к поцелую, а от поцелуя — к кинжальному удару{6}. До второго Саша не доходил, но впоследствии говорил нам, как ему хотелось оставить книгу, сказать слово любви и продолжать повесть в действии; но что страх, ужасный страх держал в узде. Наконец, читая роман Сантина «Изувеченный» и кончив его, увлеченный, он спросил ее: «Хочешь быть моею Гаэтаной?»{7} — «Не Гаэтаной, а Мариею», — отвечала она. Он был в восторге. «Мне смертельно хотелось, — сказывал Саша, — чтобы у меня вырвали язык, отрубили руки, чтобы, подобно изувеченному, спрятаться в леса, мучиться поэмами и знаками передавать их Марии.
Я сжал ей руку с словами:
— Да, — добавлял он грустно, — я был влюблен от роду в первый раз, si toutefois[148] не замешивалась любовь в дружбу к Тане. Дружбе не было бы никакого дела до прически, но я поступаю по строгому смыслу X тома свода законов, определяющих совершеннолетие в двадцать один год. Сверх того, вскоре я получил на это право, как окончивший курс в одном из главных учебных заведений».
Они верили в свою любовь.
Прежде нежели Саша дошел до объяснения с Марией, он раз, войдя в нашу комнату, где я была одна, долго в раздумье ходил по ней взад и вперед.
Я спросила его, что с ним.
Он отвечал, что с некоторого времени на него нападает тоска.
— Я это давно вижу — и, кажется, понимаю от чего.
— От чего же? — спросил живо Саша.
— Тебе нравится Мария, а она сговоренная невеста.
— Ну так что же, чему это мешает?
— Ты можешь помешать. Жениха Марии здесь нет, а ты за ней ухаживаешь. Чувство несправедливого поступка тебя тревожит.
— Не понимаю, что тебе вздумалось придавать столько значения тому, что я хорошенькую нахожу хорошенькой, и comme la raison[149], она нравится.
— Нравится ce n'est pas le mot[150], ты ею увлекаешься и стараешься ее увлечь. Есть отношения, которые порядочного человека обязывают. Пополнит ли она твои душевные требования настолько, чтобы ты не разлюбил ее? Я думаю, нет. Зачем портить чужое счастие.
— Вопрос, действительно ли счастие готовится ей, я — сомневаюсь. Она любит жениха своего не настолько, насколько способна любить.
— Быть может. Тем опаснее. Мария натура глубокая, если она полюбит так, как способна любить, — то на всю жизнь. За тебя не поручусь.
— И незачем. Я ничего не ищу, никому не мешаю, а думаю, что с ним она счастлива не будет.
— Почему же?
— Да потому, что не то ей надобно.
— Тебя недостает. Пока есть время, лучше оставь их в покое. Подумай.
— О чем мне думать, — отвечал Саша, меняясь в лице, — ничего нет. Ты все преувеличиваешь.
— Тебя, Саша, мучит потребность любви больше самой любви.
— Все это тебе привиделось, — возразил Саша с неудовольствием.
— Ты недоволен собой и раздражаешься. Если она полюбит тебя, а твоя любовь окажется кратковременным увлечением — ее молодая жизнь будет разбита навсегда. В семейство же, где тебя любят, где тебе верят, внесешь горе и раскаяние, зачем тебя любили, зачем верили. Я не говорю уже о женихе.
Саша нетерпеливо толкнул рукою стул, говоря:
— Ах, Таня, прошу тебя, перестанем об этом толковать.
— Перестанем. Я вижу, ты решил пустить это дело в ход, как лодку по течению воды, дай бог, чтобы ее прибило к светлой пристани.
Разговор этот и мои опасения я передала Вадиму. Положим, добавила я, Саша скоро кончит курс в университете, тогда мог бы жениться, да Иван Алексеевич не допустит, вряд ли он и сам решится связать себя семейною жизнью в двадцать два года, особенно когда утихнет первый порыв страсти. Он и теперь чувствует, что между им и ею недостает того, что сливает две жизни в один аккорд.
