Первая задача — найти интонацию нового романа. Кажется, в мыслях я уже ее нашел. Это тон рассказа из современности. Тон нынешнего — 60-х годов — человека, повествующего для потомства. Посмотрим, как это ляжет на бумагу.
12 ноября.
Сижу в Малеевке, пишу новый роман. Пока остановился на заглавии «Последние годы» (это последние годы жизни Ленина).
Работой доволен. Каждый день отстукиваю страницу. Сижу за столом по четыре с половиной часа, потом час-полтора читаю по-немецки.
Уже верится, что вещь выйдет.
1967
1 апреля.
Малеевка. Опять удрал из Москвы в Малеевку.
План такой — месяцев шесть неотрывно поработать над романом. Затем осенью поехать на месяц в Грузию и Баку, пошуровать там и затем снова погрузиться в писание.
В Москве пробыл месяц, хорошо поработал,— но не писал, а читал в библиотеках и дома, и провел довольно много интересных бесед (в частности, с Л. Фотиевой, с Шатуновской, с некоторыми родственниками Кобы). Счастлив, что мне доступен материал, который никому не доступен за рубежом, да и у нас лежит втуне.
12 апреля.
Усердно работаю. И более или менее доволен страничками, которые здесь сделал. Теперь на очереди ответственная главка: Коба со своей первой женой. Замысел: она — раба, и в этом находит свое призвание, свое счастье. Посмотрим, как это у меня получится.
8 июня.
Сейчас работаю над рассказом Дыбеца для моей «Почтовой прозы». Через неделю, наверное, все закончу.
И тогда вернусь к своему главному герою.
И буду спокойненько писать, выкладывая всю страсть, все, чем владею, на бумагу.
28 июня.
Решил заново перебелить роман. Надо найти иную общую интонацию,— чтобы автор стоял как бы вне того, о чем он пишет, смотрел бы с некоей вышки. И соответствующий тон вдумчивого анализа, некой эпической отстраненности надо найти. И никакого умиления!
Беру машинку и усаживаюсь.
9 июля.
Хочу втянуться наконец в работу, в роман. Я от него изрядно оторвался.
Сейчас у меня на очереди глава, в которой впервые появляется Ленин. Кажется, выношена. Дам сразу его коллизию: класс и нация. Это, надеюсь, введет в проблематику вещи. Конечно, все это не в лоб, а где-то как бы будет просвечивать.
Завтра-послезавтра начну писать.
А сейчас подготовка. Разгончик. Сейчас меня интересует Нечаев в связи с тем, что в архиве другого моего героя (Кобы) было найдено после его смерти дело Нечаева. Эту ниточку я думаю вытянуть. Достал интересные материалы.
Теперь некоторые новости: и мои, и не мои.
Мне передали, что в итальянской газете «Джорно» («День») не то уже появилась, не то должна сегодня-завтра появиться большая статья о моем романе.
Жду ее с интересом. Посмотрим, будет ли она иметь какое-либо действие.
Предугадываю, что в Италии, наверное, раньше или позже, выйдет мой роман. Это мне предсказала Н. Ведь перевод-то уже сделан здесь, в Москве. А переводчик Мариано собирается вскоре совсем Москву покинуть. Не надо особой проницательности, чтобы понять, как он поступит.
5 августа.
Хорошо работаю. Доволен работой.
Наконец-то в эти дни я обрел, уяснил концепцию романа (над которым уже столь долго тружусь):
он ее создал, а она потом его же сожрала, а затем и самое себя.
Концепция, как мне кажется, очень интересная. Дает возможность оживить всякие омертвевшие аксиомы, возвратить им новое содержание, звучание.
Это незаметная (которая вся уйдет в подтекст), но важная, крайне важная — возможно решающая для романа — находка. Отмечаю ее.
17 августа.
Позавчера случайная встреча с Твардовским.
Было около пяти часов дня. Выхожу из ЦДЛ: вижу, на остановке такси на площади первым в очереди стоит Тв. Лицо ублаготворенное, красноватое (оказывается, он читал свои стихи в редакции «Юности», затем посидел в ресторане с Полевым). Подхожу. Душевно здороваемся. Перекинулись парой фраз, подходит такси.
— Ты в Пахру?
— Нет, хочу сначала заехать в редакцию.
Тогда, если не возражаешь, и я с тобой. Потом на этом же такси домой.
— Садись.
Мы сели. Он рядом с шофером, я — сзади.
И за десять двенадцать минут езды славно поговорили. Он спросил, над чем я работаю. Я сказал:
— Роман к столетию со дня рождения Ленина. Напишу вовремя, но выйдет, наверное, к стодесятилетию.
Он еще поинтересовался романом, потом повернулся ко мне всем корпусом:
— Вот какая странная, какая неистребимая вещь — литература. Все настоящее живет, воскресает через 20, 30 лет. Топтали, уничтожали Бабеля, Платонова, Булгакова. А они живы. Неопубликованные вещи печатаются. За Платоновым сейчас все листочки подбирают, которых он пером коснулся. А где те, которые жали, разоблачали, истребляли этих писателей? Никто о них не помнит, и имена их никому не ведомы.
Потом опять как-то разговор перешел на мой будущий роман.
— Но только не давай мысли и переживания Ленина. Это литературе запрещено. Возьми Пушкина или Толстого. Гринева Пушкин и так и этак открывает, а с Пугачевым иначе. Или для Толстого и Наполеон и Кутузов — куклы. Только внешнее описание. Это закон литературы. Нельзя писать: Ленин подумал… Казакевич это переступил и был наказан неудачей.