Во-первых, о Твардовском. Он в Пахре уже в понедельник пошел куда-то с чемоданчиком и принес домой полный чемоданчик водки. Этого еще никогда с ним не бывало — запасов водки в предвидении (или предчувствии) запоя он никогда не делал, а ходил по дачам, по знакомым, и ему подносили (или выносили). «Бывает, что собака предчувствует бедствие,— сказала Ш. — Так, наверное, было и с ним».
В среду утром, около 9 часов, он постучал ей в окно:
— Ш., вставайте.
— Да что вы? Уходите. Я хочу поспать.
— Вставайте. Произошло что-то ужасное. Наши войска вступили в Чехословакию.
Она быстро оделась, вышла к нему. Он сидел на скамеечке у дома — еще почти трезвый. Она вышла и вынесла ему граммов 60 водки и кусок черного хлеба (как дворнику, прибавила она).
— Вторжение.
Она ответила:
— Что же, это полное обнажение и заголение.
Он почти простонал:
— Ой, какие ужасные слова вы говорите.
Выпил и заплакал. И начался опять запой (который длится и по сей день). Он пьет и плачет. (…)
Мы, конечно, потеряли чертовски много. 21 августа 1968 года так и останется в истории глубокой метой. На глазах идет драма.
Я уже возвращаюсь мыслью к своей работе. Попробую сегодня немного поработать, начну втягиваться.
Это мой долг, это выход для меня — писать свой роман.
Но вот что еще было тяжело в эти дни — так называемые простые люди (даже полуинтеллигенты, инженеры и т. д.) с поражающей тупостью реагировали на события.
Пожалуй, это самое тяжелое. Что-то сделалось с нашим народом. И, вероятно, надолго.
Но хорошо у нас в семье: я, Н., Таня — все мы едины и дружны.
11 октября.
Трудные времена. Дошло до какой-то точки. Кто-то выразился:
— Эпоха, которая началась в 1848 году Коммунистическим манифестом, теперь закончилась.
Трудно Тендрякову – у него сняли из плана книгу, потому что он отказался вычеркнуть что-то о Сталине. Трудно Войновичу. Его режиссер сделал попытку дать публичную репетицию «Двух товарищей». А Шапошникова позвонила (сама!) режиссеру: «Войнович остается при своих убеждениях, зачем же мы будем ставить его пьесу?»
Я, вечный оптимист, теперь, пожалуй, впервые ничего хорошего впереди не вижу, ничего хорошего не жду. Но роман свой все же дописать сумею. Это меня держит.
22 ноября.
Вчера позвонил в ЦК Мелентьеву. (…) И наконец все прояснилось. Вопрос уже рассмотрели, и одержали верх противники романа. Теперь хотят, чтобы я сам испортил свою вещь.
Я поехал в «Новый мир», сообщил о разговоре. Кондратович и Лакшин сокрушенно меня выслушали. И им стало ясно: надежд на опубликование уже нет. В январе они спишут полученный мною аванс, и дело будет закрыто.
Ну, а писательской общественности как-то объяснят, это, как говорится, дело десятое.
Что делать? Попробую дать роман в журнал «Москва», они просили и просят. Но портить не буду. Настроение угнетенное.
23 ноября.
Вчера передал верстку в журнал «Москва» Михаилу Алексееву.
Посмотрим, что с этого будет?
31 декабря.
С Новым годом, дорогой мой! С новой попыткой! С новыми надеждами!
1969
16 января.
Вчера был в «Новом мире». У них застрял 12-й. Две недели лежит в цензуре без движения. Впечатление — продолжается медленное удушение. А редакция все-таки дышит. Подготовлены еще три номера. (…)
Сегодня мне возвратили рукопись (верстку) от М. Алексеева. Его письмо (о Сталине, за Сталина) — последний мазок ко всей картине. Он вскрыл то, что как-то держалось в тайне. Вот как теперь решаются писать.
На этом, думаю, можно поставить точку в этом «Романе одного романа».
Сама жизнь ее поставила.
22 января.
Малеевка. После большого (чуть ли не двухмесячного) перерыва вновь берусь за роман «На другой день».
Берусь с аппетитом. В последние дни роман как бы проворачивался и проворачивался в голове. Многое нашел.
Теперь пойду с самого начала. Сделаю несколько вставок, уже подготовленных, и с разгончика пойду дальше.
На «Новом назначении» я, по существу, поставил крест. (…)
Взял у Снегова его работу «Сталин на 6-м съезде». Он топчет Сталина. Но у меня своя концепция, и хочется скорее выразить ее в действии, в повествовании.
Закончить «На другой день» — это моя жизненная задача. За дело.
Я провожу беседы для второй части романа «На другой день».
Урожай богатенький. Я доволен.
6 ноября.
Приехал на днях в Малеевку. Буду здесь дальше работать над романом.
В Москве у меня была встреча с Твардовским в редакции «Нового мира». Роман «На другой день» ему не понравился. При этом он сначала говорил мягко, подслащивая пилюлю («Прочел одним дыхом»), а потом все больше раздражался, перешел на грубости, хотя я держался очень смиренно.
Вот его слова (я кое-что записывал):
— Первая глава хорошо. А дальше письмо прилежаевское, извини… Ленин зализанный, традиционный. Прилежаевский Ленин.
Он и еще налегал на это прилагательное: «прилежаевский».
Ему возражал Дорош — говорил так:
— Само письмо не представляет интереса. Но характер Сталина получился. Но характер, конечно, ужасный.
Твардовский будто не слышал:
— Прилежаевские страницы. По краткому курсу все идет. Если бы отважился Бек сигануть куда-то... Идут добавки, и не очень удачные. Первую жену он утесняет.
Дорош: