Я немного заступился за Каз(акевича) — он-де имеет заслугу как экспериментатор, хотя эксперимент действительно кончился неудачей (потом уже я подумал, что Тв. имеет в виду не только Казакевича, но и Солженицына, который в «Круге первом» дает изнутри Сталина. Этого Твардовский, наверное, не приемлет).
Он спросил:
— Читал Драбкину?
— Да.
— Как ты считаешь?
— Написано не в полный голос. Робковато. И она идет в поправках на усиление этой робости.
— Но вещь-то благородная.
— Конечно. Я всей душой желаю ей опубликования.
Потом я спросил, как с моим романом, анонсируют ли они его.
Твардовский еще больше перегнулся ко мне, и глаза стали хитрыми:
— Даем в анонсе. А как же не давать. Тогда, значит, роман запрещен. А у нас запретов нет. И цензура (еще хитрей стало красноватое широкое лицо) ведь не запрещает. И надо кончать разговоры о запретах.
Подъезжаем к «Н. м.» Он достает кошелек.
— Зачем? Я расплачусь.
— Расплатись. И я дам. Пусть получит водитель, раз ему повезло иметь двух пассажиров.
Вышел из машины.
— Ну, я рад,— сказал он,— что ты в хорошей рабочей форме. А насчет твоего романа… Кое-что наклевывается. Но не хочу тебя обнадеживать, потому что это уже наклевывается почти год.
На этом мы простились.
13 сентября.
Отвлекся от романа. Написал три страницы в юбилейный номер «Нового мира». Очень дорого мне обходятся такие отвлечения. На три страницы затратил четыре дня. Переключиться, обдумать, написать, отшлифовать — все это мне дается нелегко.
По радио каждый вечер слушаю мемуары С. А(ллилуевой). Крупное событие, во многих аспектах крупное. Его последствия сейчас вряд ли можно предвидеть. Записываю, слушая. Там есть черточки, очень нужные мне. Это для меня тоже работа над романом.
4 октября.
Сегодня уезжаю в Москву. В Малеевке поработал хорошо. Очень доволен. Сделал большую вставку (на лист): ввод Ленина. Это была трудная задача.
И закончил бакинский период Кобы — две главы, в которых дана его первая жена. Тоже трудноватое дело. И с тем, и с другим, кажется, справился. В общем, задача, которую я сам себе поставил в эту мою бытность в Малеевке, исполнена. Очень доволен.
Хочется таким же ровным шагом работать и в Москве. Буду стараться.
О предыдущем своем романе вовсе и не думаю. Великое дело — работа, спасает от суеты, от растравляющих переживаний.
Роман уже сделал для меня немало, уже так или иначе вошел в литературу, стал фактом истории советской литературы. Ну и баста! А там будь что будет!
14 декабря.
Усердно работал над романом. Закончил раздел: «Семья Аллилуевых и Коба»
Теперь подошел к разделу «Коба в 1917 году». Нелегко построить эти главы. Но сделаю. На этом конец «петли». Затем свидание Каурова и Кобы в Александровском саду в 1920 г. И первая часть будет закончена. Придется, наверное, над этим поработать месяц.
Вторую часть буду делать, главным образом, из уже написанного: Руся, Онисимов, Берия. И конечно, Коба. Далее — болезнь Ленина. Хорошо бы все оставшееся уложить в одну, третью, часть.
1968
13 января.
Я в Малеевке. Приехал вчера. Сегодня со вкусом и аппетитом принимаюсь за работу. Идут очень важные главы.
В эти дни родилась у меня концепция — (Ленин как) Дон Кихот русской революции. Чувствую: в ней много плодотворного.
За дело!
9 марта.
С 1 по 7 марта был в Ленинграде (дискуссия по военному роману в Комарово и работа в архиве).
В архиве нашел интересные материалы — и о семье Алл(илуевых), и, главное, лекции д-ра Осипова, который лечил В. И. Ленина.
2 июля.
В «Новом мире» — без перемен. Пятый номер лежит. Лежит в виде отпечатанных листов, ожидая брошюровки или, вернее, ножа.
Наверное, такое положение тянется уже месяц.
Таким образом, журнал умирает (или, как выразился Твардовский в разговоре с Рыбаковым, угасает). Никаких решений о журнале не принято, он не закрыт. Твардовский не снят, а номера не выходят. Весьма вероятно, что после четвертого ни один номер так и не выйдет. Это будет вполне в нашем стиле.
Что же мне делать с романом? (…)
По-прежнему работаю над новой вещью.
18 июля.
Четверг. Вчера похороны Паустовского. Народу — много. На улице перед подъездом толпа. Идут и идут люди мимо гроба, поставленного на сцене в большом зале.
Митинг был очень плохой. Говорили Сартаков, Алексеев, Шкловский (он выкрикнул свое слово, маленькое, одноминутное). Была явная боязнь, как бы после официального митинга не начались бы стихийные, непредусмотренные речи. Что-то вроде этого и началось. Но публику настоятельно просили выйти.
14 августа.
Начинаю новую тетрадь. Не совпадает ли это с началом какого-то нового этапа в нашей литературе, в нашей жизни? И какого? Хорошего или плохого? И, может быть, продлится прежняя томительная неопределенность. Говорю это о «Новом мире». Пока что она продолжается.
Запишу кое-что мне известное. (…)