19 июля у Трифоныча начался запой. Он крепился, крепился, ожидая встречи с Брежневым. А тем временем все накалялись наши отношения с Чехословакией. Дело явно шло к вторжению. Маневры, задержка вывода войск из Чехословакии, варшавское письмо — оно было опубликовано 18-го. Это письмо было по сути чуть завуалированным ультиматумом, а также призывом к сторонникам Новотного: организуйте какой-нибудь комитетик спасения революции, обратитесь к нам! Вторжение висело на волоске.
19-го Ш. приехала в Пахру. Обед. (…) Пришел Трифоныч, уже слегка в подпитии. Сел за стол и, не принимая участия в общем разговоре, безразличный к нему, отдавался своим думам и время от времени делился с Ш., которая сидела рядом. И эти его думы были прикованы к Чехословакии: «Боже, неужели же решимся? Боже, что же делается? Готовы из-за цензуры вступить в войну. Это впервые в истории происходит».
И еще говорил о похоронах Паустовского: «Только умер, а те, кого он ненавидел, уже тащат его к себе. Уже Мих. Алексеев выступает над гробом. Умрешь — и с тобой сделают то же. Хоть бы пожить подольше».( …) И начался тяжелейший запой.
Вчера я, будучи в Москве, зашел в «Новый мир». Потом, отдавая себе отчет, я понял, что ощутил там какое-то запустение. Ни одного автора! Тишина и словно ожидание. Чего? Конца или какого-то нового начала.
Сперва поговорил с Дорошем. Его вещь «Иван Федорович уходит на пенсию» не пропущена. Сказал: «Я уже начал ее портить, кое-что сделал ради цензуры». О шестом номере он сказал: «Проза подписана».— «А другие отделы?» — «Другие еще нет».— «А что будет?» Он ответил: «По-моему, будет тянуться такая же неопределенность».
Я пошел наверх. В редакции был Твардовский. Заглянул к нему. Он встретил меня приветливо. От запоя уже почти не осталось следов. Почти. Лишь глаза еще были белесыми, это с ними делает алкоголь. К нему потом сошлись Лакшин, Кондратович и Хитров. Разговор стал общим.
О чем говорили? Как-то сразу разговор перешел на Чехословакию.
Я сказал: «Мы, марксисты, — всегда оптимисты. Нет вторжения — хорошо. Было бы вторжение — тоже хорошо».
Он сразу это принял близко к сердцу, стал серьезным.
— Почему?
— Были бы сброшены все маски.
— Нет, нет. Ради этого нельзя. Было бы плохо.
И вступил Лакшин:
— Чем хуже, тем лучше — это неправильно. Нельзя это принимать.
И Твардовский соглашался. Они, очевидно, об этом много говорили.
Потом заговорили о Быкове. Я сказал, что мне понравилось. Тв. оживленно поддержал:
— Видишь, сколько писали о войне, а Быков все же сумел написать по-своему.
Кто-то из присутствующих вставил:
— А своим-то романом вы не интересуетесь?
— Не интересуюсь. Он уже многое мне дал. Вошел в литературу. И я уже увлечен новой вещью.
Тут вошла секретарша:
— А. Т., вам звонит Б., ваш знакомый.
Тв. взял трубку. Лицо изменилось, стало несколько замкнутым, потеряло оживленность.
— Да, да, приходите. Буду ждать.
И он подробно объяснил, как найти редакцию. Очевидно, говорил с провинциалом.
Я хотел уйти, но еще задержался.
— Над чем работаешь? — спросил он.
Я привстал, склонился к его уху:
— Пишу роман. Исследую отношения Ленина и Сталина.
Он опять стал живым, живо реагирующим:
— Сталин ненавидел Ленина. Могут совсем его затоптать, но я увидел в дни смерти Ленина, что народ его принял сердцем. Жил в сердце народа.
— Еще бы. Плакали.
— Да. Ненавидел. Но взял в свою игру. Разбил на параграфы.
Я сказал, что у меня будет сцена, как Сталин брил Ленина:
«— Под орех разделаю. Сами себя не узнаете».
— О, это надо дать как бы ненароком. Без нажима. Без символики. И будет то, о чем я говорю: с искусством ничего не сделаешь. Не понимают, как много может искусство.
— Работаю с увлечением.
Он опять живо и проникновенно откликнулся:
— Если можешь работать с увлечением, то ничто не страшно.
И повторил:
— Если можешь творчески работать, ничто не страшно.
Очевидно, это очень важно для него.
На этом и расстались. Когда-то и каким еще его увижу?!
Все в эти дни (или недели) решается.
Сегодня я опять сел за работу. Предстоит новый, большой, очень важный для работы кусок. Сталин и Ленин в июле и августе 1917-го. Или как я называю этот кусок: «У Аллилуевых».
А потом уже будет близок и конец первой книги.
21 августа.
Вернулся к своей работе. Кусок «Ленин и Коба в июле 17 г.» напишу пока бегло — надо еще поработать над материалами — и пойду дальше.
Между прочим, придется ввести и Зиновьева. Ведь он тоже, оказывается,— из печати это потом вытравили — был с Лениным на квартире Аллилуевых. Для меня это кстати — в таком контрасте можно нагляднее показать положение Кобы.
Сейчас узнал, что наши войска вошли в Чехословакию. А ведь не верилось, что это может случиться.
Важное событие! Чреватое.
Об этом передали сегодня по радио в 8 часов утра, затем в 10, затем в 12. Газет здесь, в Барвихе, до сих пор нет.
Вот так сдвиг!
27 августа.
Вторник. Итак, минула неделя. Всю эту неделю не мог работать. Да только ли я один?
Вчера были в Москве, встретились на четверть часа с Ш. Она рассказала кое-что важное.