Мы подъехали в Домодедово. Женщина помогла мне вытащить груз и вслед спросила.
— У тебя на куртке написано, «справедливость для всех», ты ее сам написал?
— Нет, так получилось.
— Да какая тут уже справедливость, если жизнь такая?!
— Не волнуйтесь, все наладится, ведь справедливость для всех.
До регистрации оставалось три часа, и я уселся ждать объявления.
Задремав в жёстком, якобы эргономичном, кресле, я внезапно проснулся в страхе, что прослушал объявление о посадке. Посмотрел на часы, кинул взгляд на табло. Рейс на Алма-Ату задерживался на 2 часа.
Вот тебе раз! Я с досадой запахнул «справедливость для всех» и опять ушел в астрал.
Наконец объявили регистрацию на рейс в Алма-Ату. Я побрел сдавать «сникерсы» и «марсы» в багаж, доплатил за перегруз и подошел к толпе народа на посадку. Оказалось, что вся очередь разговаривает на английском языке.
Не понял?! Кинув взгляд на табло, еще раз убедился, что рейс мой. Какого фига столько англоязычных граждан пакуются в мой самолёт?!
Рядом стоял мужчина, который что-то ворчал себе под нос по-русски.
— Вы не в курсе, почему так много англичан? — обратился я.
— А ты что не знаешь, что с нами летит Картер?
— Кто?!
— Джимми Картер, президент американский! Бывший, помнишь?
— Ну да, помню, ястреб еще тот.
— Ну, он теперь не ястреб, он теперь утка и занимается экологией.
— А это все, кто?
— А это его свита, тоже все экологи, летят в Казахстан с экологической миссией. Потому самолет и задержали, что он где-то на какой-то очень важной встрече застрял. Видно, из наших только мы вдвоем.
В галдящей толпе заокеанских друзей, я упал на свое место в самолёте у илюминатора. Прислонив голову к приятно прохладному стеклу, стал наблюдать за «есофкозами».
В два свободных кресла сели двое вежливо улыбающихся мужчины и сразу пристегнули ремни. Они переговаривались почти шепотом.
«И что вы все улыбаетесь?» — подумал я и отвернулся к илюминатору. Нас ведь учили, что смех без причины — признак дурачины.
Взлетели. Стюардесса пафосной речью поприветствовала Джимми Картера со свитой, назвав их «дорогими гостями», затем объявила, что сейчас будет предложен ужин.
Интересно, а чем их будет кормить наш родной «Аэрофлот»?
Ведь то, что предлагали на рейсах аэрофлота в те годы едой назвать нельзя. Когда и кто готовил те кушанья — можно было только догадываться. «Может быть на этом особенном рейсе „дорогим гостям“ предложат что-то более съедобное», — мелькнуло в голове.
Но не тут-то было. Стюардессы, шикуя своим английским и улыбками, раздавали подносы все с той же «едой».
Мне стало стыдно, правда стыдно, мы — держава, и не можем нормально накормить людей.
Я уткнулся лбом в спинку впереди стоящего кресла и исподтишка стал наблюдать за соседями.
Знайте, куда приехали.
Поравнявшись своей тележкой с рядом наших кресел, стюардесса с улыбкой предложила поднос с едой сначала мне. Я вежливо отказался, попросив пустой поднос, сок и еще один пустой стакан. Та поняла, кто я есть, растворила улыбку на своем лице и передала посуду. Два американских дяденьки получили свои подносы в полном объёме и недоуменно посмотрели на меня.
Я, не меняя позу, косился на их подносы. Дядьки приоткрыли контейнеры и тут же закрыли. Улыбки испарились, физиономии стали кислыми.
Ну, теперь мой ход.
Я нырнул рукой под кресло к своей сумке и стал по очереди доставать, хлеб, колбасу, сыр, банку огурцов и с ликующей улыбкой поставил на свой столик бутылку коньяка.
Достав складной нож, я чинно порезал на порции продукты, открыл литровую банку с огурцами и соорудил два огромных бутерброда. Положив их на салфетки, я жестом предложил своим спутникам. Видно, они были очень голодны и отказаться от такой картины не смогли. Уверенным движением я распечатал коньяк и протянул руку с бутылкой к уже пустым стаканам американцев.
«Ес! Гуд!» — заголосили дядьки и подняли стаканы. Я улыбнулся, опрокинул свою порцию спиртного и, крякнув, стал закусывать. Коньяк приятным теплом разлился по организму, я налил еще по одной, уже раскрасневшимся американцам. Выпили, закусили.
— Гринпис? — с вопросительной интонацией указывая на меня пальцем спросил американец.
— Ну да, Гринпис, если вас, сайгаков, надо от голода спасать, — произнёс я по-русски.
Из всего сказанного дядя, видать, понял только слово «да».
«Уан момент!» — сказал крайний и подскочив ушел вглубь салона.
Вернулся он не один, а с девушкой лет 28, со жгучими чёрными волосами и длинноватым на мой взгляд носом. Она была одета в какой-то мешок, на расстоянии имевший очертания пальто.
Девушка, склонившись над креслами, на русском языке с глубоким английским акцентом, произнесла:
— Доброй ночи, меня зовут Линда, я переводчик, а это Бил и Сэм — они из общества спасения перелетных уток. Они попросили меня вам перевести.
— Окей, тогда давайте как-то усядемся вчетвером на трех креслах, и я, с вашего позволения, угощу вас.
Мы подняли подлокотники и, потеснившись, уселись. Линда села между мной и соотечественниками.
