А он оказался рядом – в бабушкином сундуке. Панталоны барские из щёлка. Радости-то было! Особенно когда я их примерил и посмотрел на себя в зеркало. Клоун рыжий, готовый номер. И я понял, как их надо раскроить, и не обязательно по швам. Соображалка работала. И раскроил, как мне надо было. А тётя Шура сшила. Стропы из бельевых верёвок приладили, кирпич здоровенный из кладки собора. Парашют получился классный, с оборочками и рюшечками по краям.
И вот в синеве с самого верха собора, оттуда, где росли берёзки, полетела маленькая точка – так высоко было. Быстрее, быстрее… Она всё больше… И тут распускается белый купол, и полёт становится плавным. Мы кричали «ура!».
А потом я свалился, и меня накрыл белый купол. В руках я сжимал кирпич.
Как же мы радовались!
– А дальше? – спросила Молодость.
– А дальше мы решили спрыгнуть с собора на парашюте…
Но всё упёрлось в здравый смысл. Где ж мы столько буржуйские панталоны раздобудем? Мы знали, где искать, и бабушкины сундуки начали потрошить. Впустую. Правда, мы узнали, в чём похоронят наших бабушек. И мы решили продолжить эксперименты, не пропадать же парашюту. Мы взвесили кирпич – тяжёлый, зараза! Собор-то когда строили, там всё было на совесть. Как говорили наши бабушки.
– Может, Бобик подойдёт? – спросил Колька.
А что? Можно и Бобика.
Но он кусался и никак не хотел участвовать в научных работах. И как его затаскивать наверх, если он лает? И тут меня осенило. Котёнка! И вес небольшой, и не лает.
Мы засунули котёнка в авоську, привязали к стропам, аккуратно сложили полотнище парашюта.
Пусковой расчёт стал подниматься наверх.
Это было совсем непросто – по свисающим балкам и остаткам железяк вертикально вверх.
Мы смотрели и молчали.
Металлические балки бились друг о друга и этот звук звучал колоколом в разрушенном соборе. Я до сих пор всё помню. У меня замирало внутри. Вокруг было тихо.
И вот они на стартовой площадке, на фоне синего неба кажутся меньше ростом.
Мы выбегаем из собора и, задрав головы, ждём.
И раз, и два, и… Они бросают котёнка. Он летит, задевает выступ ниже, купол раскрывается частично, и он падает слишком быстро.
Я срываюсь и пытаюсь поймать котёнка. Мне кричат: «Ты дурак!»
Не успеваю, и котёнок ударяется о землю. Я хватаю котёнка, он не дышит. Я запихиваю его за пазуху и убегаю.
Века назад за полёт с колокольни сожгли. Но одного.
А нашу команду испытателей-экспериментаторов подвергли допросам с пристрастиями, чтобы выяснить, кто тот изверг и душегуб, что всё это придумал. Общество бурно реагировало на нечеловеческий поступок. «Почему на местных бандюг монастырских, державших весь город в страхе, они так не реагируют? Даже на убийц…» – думал я.
Непонятно как-то.
Команда испытателей держалась, и на все вопросы, даже дядь из милиции, ответ был один: не я, не знаю кто.
И даже антигуманные, гестаповские меры воздействия не дали результатов. Дознание не дало знание – кто? И тут наш учитель математики Гуреев успокоил негодующее женское общество.
– Это хорошо, что не получилось, – сказал он. – А вот если б получилось… Тогда кто-то из этих творцов сам бы сиганул, тогда вы б не негодовали, а рыдали. Но воздать надо.
И воздали всем. Мне бабушка солдатской пряжкой.
Но уж очень хотелось узнать, кто зачинщик. Не узнали. Монастырские не выдают.
Когда я держал котёнка за пазухой, он обдул меня. Хорошо, жив.
Я сделал ему логово в сарае, домой с ним меня не пустили: «Выкинь ты эту дохлятину!»
– И ты возился с этой дохлятиной? Прости, котёнком, – сказал Молодость.
– Да.
– Тебя, наверно, считали совсем того.
– Наверно. Но я продолжал выхаживать его.
Тётя Шура давала мне козьего молока, я смачивал молоком палец, и котёнок облизывал его. Потом он стал пить сам и даже подползал к чашке. Все ребята старались принести ему вкусненькое, специально ловили маленькую рыбёшку, и он ожил. Я стал таскать его с собой за пазухой, на шее или на плече. Он чмокал моё ухо.
Я приносил его на травку, он ползал и ел, что ему нужно.
Я валялся на мостках и глядел на пруд. А Парашютист – так назвали котёнка – лежал на берегу на моей майке и грелся. Солнце глубоко просвечивало воду, и было интересно наблюдать за жизнью подводного мира.
«А если сделать подводный, глубинный аппарат и из него наблюдать жизнь другого мира, а заодно и дно обследовать. Там много, поди, интересного. Говорят же, что церковные ценности где-то на глубине схоронили, перед тем как монастырь разрушить. Монастырь был богатый, куда-то же всё делось. На дне, истинно на дне. Вот бы…»
И тут мимо пролетело что-то лохматое и шлёпнулось далеко в пруд. Я посмотрел: это парни лет по шестнадцать закинули Парашютиста в пруд и теперь ржали. Бедняга даже пискнуть не успел. Я бросился к Парашютисту, он вцепился лапками в волосы, и я стал молотить воду.
Нахлебались мы воды знатно, и на берегу нас рвало.
– А эти придурки не помогли? – спросила Молодость.
– Нет. Они выпили ещё водки. Их развезло от жары. Но мы с ребятами описали их одежду и связали её в тугие узлы. Зассанцами их потом звать стали.
– И вас не тронули? – удивилась Молодость.