По себе знаю. Делаешь как все – хороший. Начинаешь выдумывать, делать не как все – и пошло-поехало: что ты лезешь? тебе больше всех надо? Просто неинтересно, каку них всё скучно устроено.
Вот можно сделать как все и в мороз железяку лизануть. Язык обязательно прилипнет, отдерёшь с кровью, очень интересно. Зато как все. Не сделаешь – бздишь.
Я и уроки делал с Парашютистом. Я с тетрадками сижу, а он сидит или лежит передо мной. По устному я вслух учил, а он слушал. Нравилось ему. Жмурился. А иногда и за мной повторял, по-кошачьи, конечно.
Не любил он уроки учить по письменному. Может, потому что их я молча делал. Его ненадолго хватало. Он цапы свои протягивал, всё норовил ручку схватить – просто беда. Я столько клякс из-за него стал делать – ужас, меня в школе бранили за это. Но когда увидели отпечатки лап на странице, махнули рукой, поняли, что обстоятельства у меня непреодолимой силы.
Не мог же я кисича за дверь выставить. Базлать бы он стал. А нарушать тишину и порядок в коридоре я прав не имел.
А больше всего он любил со мной есть. Сядет на колени, а то и на стол и наблюдает, как я ем. Верно, думает: почему я ем не как надо, неправильно ем, лапу ложкой удлиняю? И начинает показывать, как надо есть правильно. Аккуратненько лапкой в мою тарелку лезет и облизывает её потом. А то прям из моей тарелки уплетать начинает. Я не жмотничаю и делюсь, кладу еду в его миску, но он из миски не хочет. Из одной тарелочки вкуснее. Он и целоваться со мной любил.
Когда в школе узнали, такое было!
Ахи-охи пошли. Я и тем могу заболеть, и этим, и даже… Чего только не наслушался от медработника.
Я внимательно выслушал, а потом спросил:
– Выходит, я давно уже умереть должен был? А я ведь даже не болею, как другие. Почему?
Мне опять объяснили, и я опять слушал внимательно. Но так ничего и не понял.
Руки-то я перед едой мою, когда в рукомойник воды кто нальёт. Что-то тут не так. И я спросил об этом директрису.
Она внимательно меня осмотрела, голову потрогала, заставила язык высунуть, а потом и говорит:
– Ты в кино видел, чтобы твои герои-мушкетёры с кошками из одной тарелки ели?
– Нет. Зато они на шпагах мясо зажаривали и с клинка ели.
– А если кот тебе мышь принесёт, ты есть будешь?
– Не… он мышей мне не носит. Только крыс.
Её даже передёрнуло. Бедненькая. А что тут особенного?
– И что ты с ними делаешь?
– Лезвием разрезаем и смотрим, как всё внутри устроено.
– Живодёр! Стыдно тебе должно быть, а ещё пионер!
– Они же всё равно мёртвые. А как там внутри всё устроено, интересно.
– С вами не соскучишься.
И правда, не давали мы скучать ей.
Скучная жизнь у училок. Каждый день одно и то же. А тут хоть один светлый луч в скучном учительском царстве.
– А потом я предал его, – сказал я.
– Как? – спросила Молодость.
– Понимаешь… меня увезли из монастыря, и я не взял его с собой. Не разрешили мне, уговорили. Сказали, что с кошками на поезд нельзя. И я поверил. Я должен был уехать. Он чувствовал это, не отходил от меня и даже сидел у школы. А когда мы уезжали, мяукал. Тихо так мяукал. И всё пытался заглянуть мне в глаза, спросить хотел что-то, а я отворачивался. Я знал, что он хотел спросить. Он шёл до автобусной остановки и подвывал, а я плакал и спотыкался. Именно подвывал. Я едва выдержал.
– А потом? – спросила Молодость.
– Разлюбил я кошек. Не мог полюбить других. И когда мне сестра сказала, что надо прогнать приблудного кота, грязного, в крови, с оторванным ухом, мол, предвестник беды это – суеверная она была, – я взял ремень и вышел…
На крыльце сидел Парашютист. Он не мяукал. Он смотрел мне в глаза. По-человечески, совсем как тогда, когда я уезжал из монастыря. Я уложил его в тазик с шёлковой водой и стал отмывать от грязи и засохшей крови. Он не сопротивлялся и даже не ругался. Потом он отъедался, отсыпался, разрешал сестре ухаживать за ним и даже гладить.
И стал он жить в собственном доме, далеко от старого. Всеобщим любимцем сделался. И как только он нашёл меня?..
Скоро все кошки Мысов приобрели окрас Парашютиста.
Кошки – звери такие, с кем надо только продолжать род будут. Не то что люди.
Кошки умнее.
– Жаль, что у нас, дурочек, нет такого чутья, – вздохнула Молодость. – А как кот?
– Лизоблюдом стал. Раньше что дали, то и хорошо. А сейчас… Это буду, это не буду. И, уходя, ещё задними лапами потрясёт. Не угодили, видите ли.
Потом каждый год летом, когда я приезжал, Парашютист ждал меня. В день приезда его нельзя было ничем сманить от калитки.
Мы гуляли с ним по лугам и я носил его на плечах, когда он совсем старый стал и ослеп.
В последний раз перед моим отъездом он лёг у двери и не хотел уходить. Сестра пыталась его подвинуть, и он укусил её.
И я заплакал.
Когда я уехал, он ушёл и больше не пришёл.
Помирать ушёл. Ему двадцать три года было.
Иногда при ветре шары двигаются и напоминают мне Парашютиста.
Он всё пытается прыгнуть ко мне. Сказать что-то.
И мне кажется, что в шарах в это время его дух. Я гляжу на них, как на живого Парашютиста. Глупо это. А мне хорошо. Разумный он был, или в нём душа была и мы понимали друг друга, кто знает.