Мартин остановился возле отвесной скалы, стоит неподвижно, глаза его блуждают. Он не видит ни трассы, ни рабочих, стоит, склонив седеющую голову, на лице шрамы — памятки войны, широкий лоб рассечен глубокими морщинами. Гневный, беспощадный голос клокочет у него в груди. Развернуть такую стройку — это не шутка! Это не в бирюльки играть! Известно ли вам, что в этих местах в продаже нет ни мотыг, ни лопат? Знаете вы это или нет? Что, скажите, можно сделать без инструмента, даже без самого примитивного…
Перед Мартином стоит геодезист с шапкой в руках, лысый, с обветренным красным лицом, он растерян, отчего это директор такой сердитый.
— Товарищ директор, ты что, не видишь меня, что ли? Я здороваюсь, а ты не отвечаешь! Товарищ директор, здравствуй! Это я…
Мартин вздрогнул, посмотрел на Бошевского, подошел к нему и пожал руку так, словно они давно не виделись. Улыбнулся добродушной улыбкой человека, который признает свою вину.
— Я что-то задумался, товарищ Дамьян. Знаешь ведь сам, как у нас все сложно… А чем вы трамбуете землю?
— Смекалка выручает. Из комлей срубленных деревьев делаем катки, примитивные, конечно, но достаточно тяжелые. Есть у нас один весом в полторы тонны, тащить его трудновато, впрягаем двух лошадей. Землю хорошо уминает, да только без настоящих пятитонных катков не обойтись.
Они медленно пошли по строящейся трассе, что ведет к главному шоссе вдоль берега. Скоро река будет перегорожена плотиной, изменит свое русло и, соединившись с горными источниками и ручьями, наполнит котловину водой… Две крестьянские лошаденки, нагнув головы до самой земли, волокли деревянный каток. Мартин опять нахмурился, жилка на виске вздулась и лихорадочно запульсировала, но он понимал, что глупо перед рабочими показывать свое недовольство вышестоящим начальством. Взяв себя в руки, он заговорил:
— Не знаю, как и благодарить вас за находчивость, за добросовестное отношение к работе… Вы делаете все, что можете, я обо всем этом доложу в Уездный комитет и в Управление. Да, я скажу… — Крстаничин не закончил фразу, потому что метрах в пятнадцати от них из-за отвесных остроконечных скал послышались крики:
— Берегись! Через пять минут взорвется мина! Эй, товарищи! Берегись!
Все побежали вниз, к реке. И пока одни пили воду, другие умывались, грохнул оглушительный взрыв, скалы развалились, разомкнулись, как огромные челюсти, сердито выплевывая обломки, осыпая все вокруг каменьями.
— Еще одна мина! Берегись! Не подходи!
Солнце печет, обжигает и землю, и рабочих. На скалах знойное марево трепещет все сильнее, яростнее. Людям кажется, что зной беснуется оттого, что у него отнимают скалы и он не сможет больше скакать над ними, как раньше, в своей безумной, неповторимой пляске. Вздымаются тяжелые молоты, крушат неприступные скалы, бросают вызов знойным струям.
В барак, в котором спит бригадир, осторожно, на цыпочках входит заспанный Марко Пайковский, пожилой рыжеволосый человек, широкоплечий, с удивительно прямым носом, составляющим в профиль одну сплошную линию со лбом. Руки у него от работы сделались длиннее, кожа задубела и потрескалась, как горное плато, прорезанное реками и ручьями. Он родился в горном селе, смолоду ходил на заработки — на печалбу, но судьба его не сломила. Он любил жизнь, людей и никогда не расставался с тамбурой[7]. Песни у Марко — о тяжкой доле бедняков, отправляющихся на заработки в чужие края, об их печалях и радостях, о свадьбах и невестах. Встает он обычно рано, еще до рассвета, с первыми проблесками наступающего дня, идет будить бригадира Стояна Мирческого, крепкого черноглазого парня с квадратным подбородком. Мертвым сном спит Стоян, а Марко по-отечески будит его:
— Вставай, Стоян, слышь-ка, сынок… Сам ведь просил тебя пораньше разбудить… Ну-ка протри глаза, вставай.
Стоян потягивается, открывает глаза и смотрит на земляка, который еще сам как следует не проснулся, не успел надеть свой поварской колпак.
— Сейчас встаю. Большое тебе спасибо, дядя Марко, что разбудил!
Разошлись каждый в свою сторону: Марко — готовить завтрак, Стоян — туда, где котловина сужается и дает начало глубокому мрачному ущелью меж величественных и страшных скал. Он долго смотрит, что-то прикидывает, делает заметки в блокноте. Здесь будем перекрывать русло, сюда сгружать цемент и арматуру, а грунт придется отвозить куда-то. Бригады — первая и вторая, их участок здесь, где плотина… Так наметил Мартин, но ни он, ни я не определили участок для четвертой бригады. А что с рабочими, которым поручим бетонные работы? Как их всех разместить на таком пятачке? Надо еще раз переговорить с инженером. Сколько всего надо предусмотреть заранее! Мартин всегда готов помочь, но и у него голова идет кругом.
Когда Стоян возвратился к баракам, солнце уже показалось над горным хребтом и озарило склоны гор, а вершины сияли нестерпимо ярким светом-белым, как снег, и желтым, как луговой левкой.
