Крстаничин пролежал не семь дней, как советовал ему врач, а только неполных три. В то утро он почувствовал себя совершенно здоровым и, даже не заметив, что солнце скрылось за облаками, которые с каждой минутой разрастались и темнели, незаметно вышел из барака и отправился к плотине. По дороге, пока спускался вниз к ущелью, его то и дело останавливали улыбающиеся рабочие. Каждый хотел пожать ему руку, разглядеть его хорошенько, сказать, как рад его выздоровлению. Только всегда серьезный Радивое, секретарь партийной организации, рыжий парень с густыми сросшимися бровями, нахмурился.
— Нельзя было тебе, товарищ Мартин, вставать. Врач велел самое меньшее неделю лежать. Да и погода, видишь, какая. Ветер поднялся, вот-вот ливень начнется!
— Ничего, я жилистый, привычный, а главное, на плотину мне надо. Сам знаешь, это самый серьезный участок.
— Мы все знаем, секретов нет, работы там приостановлены. Но из-за того, что ты встал прежде времени, вреда будет больше.
— Как так? А я рассчитывал на пользу. Ну что с тобой, Радивое?
— Мы же договорились, что ты будешь слушаться врачей… Разве не так? А ты?
— Хорошо, поговорим и об этом, а сейчас давай-ка собери всех техников и бригадиров с плотины, — сказал Мартин и зашагал дальше.
Радивое плелся следом, сердито стряхивал со штанов налипшую глину, а ветер все сильнее закручивал пыль в котловине, завывал над самой рекой, потом неожиданно затих, словно раздумав дальше бесноваться, и тогда хлынул дождь. Южный, неистовый. Крстаничин сразу промок, он не захватил с собой плаща, потому что с утра солнце висело в небе, как раскаленная сковорода, пышущая жаром. И откуда вдруг эта туча? — думал он, ежась от озноба.
— Какая польза, что ты встал, товарищ Мартин! — все сетовал Радивое. — Странный ты человек, очень уж упрямый. Своенравный…
— У меня и так все планы нарушились. Откуда мне было знать, что заболею. Я инженер, а не пророк. Ну что тебе нужно от меня?
— Оставь пророка в покое. И ты должен выполнять определенные требования. Запомни это.
— Я здесь главный, товарищ Радивое, и не позволю, чтобы ты поучал меня, как малое дитя. Мы все отвечаем за строительство, а я — больше всех. Да будет это тебе известно. Если что-нибудь случится, я первый буду отвечать. Меня первого в каталажку… А я туда не хочу.
— До сих пор ничего не случилось и не случится. Мы здесь постоянно — и Бошевский, и Стоян, и я, и все техники. И главному инженеру есть к кому прислушаться. Тебе ясно, что я имею в виду? Вот так!
— Ты опять нос задираешь, Радивое? К кому еще прислушиваться? Кто мне здесь указ? Я всем руковожу, и никто другой!
— К партийной организации прислушивайся, к ее советам, Мартин. Это же бесспорно. А сейчас, будь любезен, отправляйся домой, ложись в постель. Потом видно будет, когда тебе на работу.
Ранним солнечным утром того дня, когда Мартин выздоровел, на строительство было возвращено несколько лошадей с телегами. Зажиточные крестьяне, у которых было по нескольку упряжек, глядели на рабочих хмуро, исподлобья. Злобно и недоверчиво рассматривали они огромные дыры, прорытые на склоне горы и в котловине. Лишь немногие понимали, что это за стройка, большинство возвращались домой подавленные, как будто у них забрали последнее и не осталось больше никаких надежд. Были и такие, что не скрывали своей горечи, захлебывались от гнева:
— Не на чем теперь хлеб возить. А как без него проживешь? Какие беды еще на нас свалятся? Все против нас, крестьян. Будто решили нас со света сжить. Вот вам их хваленая новая жизнь!
— Да разве это жизнь? Что они еще собираются сделать с нами? Если у тебя две упряжки, одну давай на стройку. А если три — две на стройку. Разве можно так…
— Можно, пока жить не надоест, а потом — в петлю.
— Лезь ты, чего нас заставляешь? Не они ли тебя подослали? Шпионишь за нами?
— Да замолчите вы, — возражал старый крестьянин в бараньей шапке. — Неужели не видите, как рабочие надрываются, все на себе тащат: и железо, и цемент, и камень. Как дело у них кипит! Строят они что-то огромное. Посмотрите, глаза протрите, а потом болтайте!
— Чему радуешься? Забыл, что к осени выгонят нас из домов?
— Пока не выстроят новые дома, никого не будут выселять.
— Будут. У них совести нет. Будто мы собаки, а не люди. Вот как они с нами поступают, вот она, новая власть. Ты ее хотел — так получай! Давай, целуйся с ней! А нас пусть оставят в покое… Даже турки такое не творили…
— Потерпите, люди, — урезонивал их старый крестьянин, — ведь то, что здесь строят, всем пользу принесет. Кто терпит, тот спасен будет. Получишь новый дом вместо старой развалюхи, новехонький дом получишь. Что тебе еще нужно?
— Лучше бы я совсем не строился. Сколько денег пошло, сколько горб гнул, а теперь ломать? Ты этого хочешь? Стар ты, а глуп!
— Не глупей тебя! Знаю, что говорю. Все наши дома из самана и досок, а новые будут из настоящего кирпича, оштукатуренные. А ты и этим недоволен! Тебе подавай и новый дом, и деньги — все как по заказу.
