Вильяра ощутила острый укол вины. Сама того не желая, она нанесла собрату по служению болезненную рану, которую наставник старательно растравил. А что, если Средний затеял беззаконие ради мести -- ей, Вильяре? Может, заполучив её шкуру, он угомонится и оставит в покое клан? Не слишком умная мысль: дело зашло безнадёжно далеко, одними лишь запретными песнями беззаконный колдун уже вычеркнул себя из кругов мудрых и из числа живых. Встав под удар, Вильяра ничего не исправит -- но может быть, приостановит? Даст время Совету собраться и...
"Наритьяра мудрый, скажи, зачем ты раскачиваешь Голкья?" -- посылая зов, Вильяра не брала пример с Младшего, не рисковала сорвать чужое заклятье. Судя по эху, Средний как раз закончил очередную песнь. "Наконец-то ты заметила, и тебе стало любопытно, несносная девчонка", -- миг, и он уже стоит перед ней посреди пещеры.
Он совершенно не изменился с их последней встречи, да и со дня своего посвящения: высокий и мощный, но так и не заматеревший до конца четырёхлетка, краса и гордость Наритья. Он сохранит этот прекрасный облик на десятки и даже сотни зим, мудрые стареют медленно. Он улыбается, и отсветы пламени из очага играют на крупных белоснежных клыках, на безупречно ровных резцах. Зрачки глубоко посаженных глаз вспыхивают льдистыми зарницами. Он видит, что Вильяра тянется к ножу на поясе, и, призывно распахнув объятия, запевает Зимнюю Песнь Умиротворения. Не подпеть ему, не замкнуть кольцо рук -- превыше сил. Колдунья мельком удивляется, почему они поют лишь вдвоём, а где же Латира?! А его в пещере нет, как никогда не бывало... Ах ты, старый прошмыга! Но песнь глушит недовольство, настраивает на благой лад.
-- Я пришёл говорить, а не драться с тобой, о мудрая Вильяра. Я объясню тебе, что происходит, и предложу выбор, -- речь колдуна звучит изысканно вежливо, церемонно, все "поганые девчонки" отброшены, будто детские шалости.
Колдунья прохладно улыбается в ответ:
-- Пришёл -- говори, о мудрый Наритьяра Средний.
-- Слыхала ли ты про "качели смерти", о Вильяра?
-- Что-о-о?
От умиротворённости в миг -- ни следа. Шерсть дыбом, рычание рвётся из горла, но охотница замерла, как перед стадом диких шерстолапов: шевельнёшься, издашь лишний звук -- затопчут.
-- Не беспокойся, о мудрая, я знаю, как раскачать "качели", и знаю, как их потом остановить. Я их обязательно остановлю, но после того, как все мудрые Голкья присягнут мне. Многих я уже привёл к присяге, теперь -- твоя очередь.
Ужас леденит кровь, лучше бы беззаконник явился сюда просто убивать.
-- Что будет, если я откажусь?
Он лучезарно улыбается:
-- Да ничего, я же сказал: я пришёл говорить, а не драться... Ну, то есть, вот прямо сейчас -- ничего. Однако если мудрые не присягнут мне достаточно быстро, я ведь могу и не совладать со стихиями. А если кто-нибудь попытается убить меня или как-то помешать мне...
И он замолкает многозначительно. Чем ответит мир на опаснейшую разновидность зова стихий, заранее не предскажет никто. Но падение Лати Голкья точно покажется рядом с этим даже не сезонным извержением -- плевком грязевого вулкана. Беззаконник грозит убить всё живое на Нари Голкья -- или на Голкья вообще. Мир до сих пор не затянул раны, нанесённые первыми "качелями смерти", а минуло тому более семисот зим. Эти -- вторые.
-- Наритьяра, зачем? Чего ты добиваешься?
Глаза неистово полыхают из-под густых белых бровей, горячее дыхание обжигает лицо, тяжёлые ладони на плечах не дают отстраниться. Колдун говорит -- почти поёт:
-- Голкья связана по рукам и ногам устаревшими законами и обычаями -- я желаю освободить её. Голкья смертельно больна и еле дышит под гнётом снегов -- я желаю исцелить её. Охотники ютятся в пещерах, перебиваются с рыбы на выползков -- я желаю накормить всех достойных и поселить их в сияющих городах из снов. Я знаю, как этого добиться, мне нужно только повиновение. Для начала, повиновение всех мудрых.
Воля колдуна давит, мутит разум. Но подчинить Вильяру даже у наставника получалось редко. И этот не сможет, равно как и она не подчинит его (конечно, попробовала!). Вильяра стряхивает с плеч чужие загребущие лапы:
-- О мудрый Наритьяра Средний, тебе же не хватит силы, чтобы удержать всю Голкья под своею рукой!
-- У меня одного, конечно, не хватит, -- он признал это неожиданно спокойно и трезво, с высокомерной ухмылочкой, мол, превосходство моё -- не в силе. -- Именно потому мне нужны все вы, живые: и мудрые, и одарённые из охотников... Ты приносишь мне присягу сейчас, о мудрая Вильяра? Или дать тебе время подумать?
Его спокойствие пугает, хуже бурного натиска: так неколебимо верит беззаконный колдун в свой замысел и в свой расчёт.
Вильяра, прячет взгляд, склоняет голову:
-- Время. Дай мне время, о мудрый!
