Княжеские войска двигались в их направлении стремительно, словно неумолимый тайфун, словно бедствие, несущее лишь хаос. По пути они сеяли смерть, разрушали города, пытаясь отыскать колдовскую кровь, сметали с лица земли сёла. Как удалось уцелеть этому несчастному ребёнку — никто не знал. Но страх креп, теперь каждому третьему хотелось либо сбежать куда подальше от неприветливой власти Вереского князя, либо дать бой. И Мира с трудом держала себя в руках, стараясь сохранять разум в спокойствии, а сердце — в холоде.
— Вы задумали безумие! Радовид, зачем ты подбиваешь их всех на это?! — закричала она, когда увидела их бледные лица в ночи у кромки леса. — Если вы уйдёте сейчас, то деревня останется без защиты. Мы уйдём совсем скоро, остался всего день…
— Вы уйдёте, а мы останемся, Мира, — отрезал он тем самым голосом, в котором звенела не терпящая возражений сталь. — Ни тебе, ни старейшим не придётся пачкать руки и пренебрегать обетами, которые вы так чтите. Мы сделаем это сами. И я уверен, что найдётся множество тех, кто поддержит меня в этом стремлении.
Его упёртость вызывала в ней отчаянную злость и бессилие. Она взмахнула руками, сама не понимая — хотела ли ударить его или же саму себя. В конце концов, было ли у неё право останавливать их… Но невольные слёзы жгли глаза.
— А если ты умрёшь? Мне что делать прикажешь, дурак ты бессовестный?! — закричала она, когда его товарищи двинулись вглубь леса, оставив их наедине. У них оставались крохи времени, которые Мира глупо тратила на слёзы и ругательства. — Просто уйдём отсюда — и этот кошмар нас не коснётся!
Кажется, её голос звучал настолько отчаянно, что даже ночные птицы в испуге разлетались, напуганные звуком. Но сил сдерживаться больше не было — страх последних дней окончательно выбил почву из-под ног. Стало настолько жутко, что это могла быть их последняя встреча, что проклятые рыдания сжимали удавку на её горле ещё сильнее, чем прежде. Хотелось кричать, бить его кулаками и падать в ноги, лишь бы этот дурень был с ней, а не где-то там, где реяли княжеские знамёна и смерть.
— Мира, — ласково позвал её Радовид и притянул к себе, укрывая теплом объятий. — Я вернусь. Я же всегда возвращался, забыла?
— А если в этот раз не вернёшься?
— Значит, ты недостаточно в меня верила, — безропотно донеслось ей в ответ.
— А моя вера тут причём, — пробурчала ему в грудь Мира, едва удерживая себя от того, чтобы отвесить ему смачного подзатыльника.
Он усмехнулся и поднял её лицо, обхватывая раскрасневшиеся мокрые щёки прохладными пальцами.
— Ты же жрица Макошь, Мира. Тебе, как и ей, ведомы хитросплетения чужих судеб. Ты её служительница, она обязательно прислушается к тебе, если ты вдруг захочешь к ней обратиться.
— Я не смогу убедить её вернуть тебя к жизни, даже если буду стоять перед её идолом на коленях три дня и три ночи, — от этих отчаянных слов слёзы потекли лишь сильнее. — Боги не всесильны, Радовид. Даже Макошь не спасёт тебя, если ты бросишься смерти в пасть.
— Но моих сил хватит, чтобы отвернуть эту пасть от вас, — он аккуратно стёр солёные капли с её кожи и целомудренно поцеловал в лоб. — Ты главное верь, Мира. Всё остальное — неважно. И береги мой подарок!
Он напоследок коснулся изящной лунной подвески, которая теперь украшала её белую шею, и разжал пальцы, скрываясь в тени ночного леса. Молчаливые деревья поглотили его силуэт, растворили его в темноте, словно и не было никогда никакого Радовида. Словно был только мираж, привидевшийся ей во сне.
Мира ждала его столько, сколько могла. Старейшины уговаривали её уйти вместе с ними, бросить тщеславного мальчишку с его возвышенными грёзами о справедливости, но она на всё ответила отказом. Сидела на капище богини перед её молчаливым изваянием и ежедневно возносила к ней молитвы и щедрые дары. Всё, что у неё было — это вера. В себя, в богов и в Радовида, которого ранее никогда не подводило его колдовство. Поэтому она ждала его — безропотно и терпеливо.
Но вместо него увидела с высоты капищного холма пламя, объявшее деревянные избы, и крики людей. Этим утром они намеревались уйти, этим утром они должны были покинуть эти безжалостные края. Но когда вдали зареяли княжеские знамёна, у неё похолодело в груди. Она бросилась в ту сторону, где пылали огни, но узрела лишь бесчеловечную жестокость. Смерть пахла дымом и кровью. Летняя трава стала багряной от тел. Не пощадили никого — ни женщин, ни детей, ни стариков. Мира заметила лишь то, как на шею её наставника, седобородого старца, которому почти минуло столетие, опустился тяжёлый меч.
Высокий черноволосый мужчина на вороном коне приблизился к ней, когда она обессиленно рухнула на землю — немая и глухая от горя. Его лицо, жестокое и бледное, исказила порочная улыбка.
— Эту забрать в Яруну. Говорят, что девки-колдуньи удивительно хороши в постели. Хотелось бы проверить.
