Камаев окинул информатора долгим взглядом с головы до ног, затем отвернулся и снова прошел к окну. Двумя пальцами сдвинул занавеску в сторону. Леший чуть приподнялся на цыпочках, в надежде узнать, на что же все-таки взирает чекист, но кроме отраженного в стекле света уличных фонарей ничего не увидел.
Камаев долго молчал. Уркаган не двигался с места. Чтобы уйти, ему нужно было дождаться, пока Виктор Назарович отпустит его.
– Ну, а что в ваших рядах? – спросил чекист после паузы.
Леший не сразу нашелся с ответом.
– А что «в наших рядах»? – переспросил он.
– Никто не надумал еще переметнуться на сторону жиганов? – уточнил Камаев, не поворачивая головы. – Я слышал – у себя в Казани и в Ярославле Рекрут быстро воров старой формации к ногтю прижал. Многие и противиться не стали.
– У нас тут Москва, – с гордостью ответил Леший и даже слегка выпрямился. – Тут самые авторитетные «иваны» собрались. Нам под жиганов прогибаться западло.
– А под ЧК, значит, не западло?
В голосе Виктора Назаровича прозвучал неприкрытый сарказм, но Леший предпочел не заметить его. Или попросту оставил без внимания. Впрочем, Камаев и не настаивал.
– Ладно, – жестко произнес он. – С Рекрутом и дружками его казанскими я разберусь. Сегодня же и разберусь. А для тебя, Леший, у меня еще одно задание есть. Никифора Богатырева помнишь?
– Муромца-то? – информатору вновь приходилось вести беседу со спиной Камаева. Это слегка раздражало. – Как не помнить? Первый душегубец на Москве был. С Графином они сызмальства корешились. Тертый мужик. Это ж он в девяноста восьмом главного обер-полицмейстера Москвы уложил. В сквере. Сунул перо в бок, и поминай как звали...
Леший осекся на полуслове. Понял вдруг, что совсем не тех откровений ждал от него чекист. И вопрос свой не из праздного любопытства задал. О том, что Никифор-Муромец не так давно в сотрудники ЧК подался, поставив жирный крест на собственном прошлом, уркагану, конечно, было известно.
– А что с ним не так, Виктор Назарович? Вы чего об нем знать-то желаете?
– Убили товарища Богатырева, – спина Камаева напряглась. – Третьего дня в Ильинском переулке застрелили. В спину. Я хочу знать, кто?
– Так это... – информатор замялся на пару секунд. – Может, ваши? Про прошлые подвиги Муромца пронюхали и...
– Нет, – отрезал чекист. – Это не наши. Это кто-то из вашей братии с ним поквитался. И ты выясни, Леший, кто это сделал. А как выяснишь, позвони.
Последняя фраза Камаева недвусмысленно давала понять уркагану, что на сегодня он может быть свободен. Леший попятился к двери.
– Хорошо, Виктор Назарович. Я попробую. А с Рекрутом-то что?
– Это уже не твоя головная боль.
Камаев не обернулся от окна даже после того, как дверь двести тридцать первого номера закрылась с глухим стуком. Чекист продолжал все так же мрачно и сосредоточенно рассматривать освещенную улицу из-за слегка сдвинутой занавески.
– Присаживайся, отец. Тут и поговорим, – Рекрут снял с головы «восьмиклинку» и небрежно набросил ее на конусообразный выступ спинки стула. Затем сел сам и расстегнул пальто. Подал знак половому. – А что? Место тут хорошее, тихое, уютное. Не то что у тебя в забегаловке. Там пальба одна.
Шмель усадил за стол старика-майданщика и разместился по левую руку от него. Скупо усмехнулся шутке. Резо занял место рядом с Рекрутом. Двое других жиганов, один казанский и один ярославский, расположились за соседним столиком. По сигналу Рекрута появился половой – молоденький парнишка со спутанными нечесаными волосами – и замер рядом с их столиком.
– Принеси нам винишка, малой, – не глядя, бросил ему Рекрут.
– И пожрать чего-нибудь, – поспешно добавил Шмель.
– Чего откушать изволите?
– Вот хлюст! – Шмель расхохотался и хлопнул ладонью по столу. – И где только слов таких поднабрался? «Откушать», «изволите». Я же тебе говорю, пожрать дай. Все равно что, лишь бы сытно было. Усек?
– Сделаем.
Пацан бегом кинулся в сторону кухни. Резо вынул из-под куртки «наган» и положил его рядом с собой на стол. Внимательно огляделся. Трактирчик явно не пользовался повышенным вниманием со стороны столичной публики. На любой из казанских малин контингент был куда как пристойнее. На внутреннее убранство трактира и подавно без слез не взглянешь. И главное – ни одного женского лица. Все сплошь пропитые мужицкие рожи.
– Теперь к делу, – Рекрут тем временем впился взглядом в иссушенное морщинистое лицо старика. – Надеюсь, ты уже уяснил, отец, что шутки шутить мы ни с кем не собираемся. Сам все видел. Пленных и раненных не берем. То есть не хуже красноперых в семнадцатом году работаем. А тебя я в живых оставил с единственной целью...
Старик не дал Рекруту договорить. Робко ощерив рот в беззубой улыбке, он прошамкал одними губами:
– Да уж, знамо дело, зачем пощадил. Не из доброты душевной. Никак посланьице кому передать со мной надо?
