— Ещё одна? — вся мечтательность остроухого отшельника тут же улетучилась, стоило ему зацепиться за такую немыслимую, для него, фразу. — Завеса навредила миру. Из-за неё даже древнетевинтерские маги, в сравнение с эльфийскими сновидцами, были подобно усмирённым. А ныне всё только ухудшилось. Если бы Завеса разрушилась, вернулось бы всё то величие магии, которым владел Элвенан. Возможно, вернулось бы и бессмертие.
— Буду вынужден не согласиться.
В тот момент простое вмешательство воспоминаний одного сновидца в иллюзию другого чуть не обернулось полным захватом, потому что Тень всё больше поддавалась сильным эмоциям мага. А изначальное удивление Волка от услышанного, действительно, обернулось сильной яростью. Мужчина просто не мог понять, как человек, который, как и он, очарован магией, её до конца так и непостижимой великой природой, который также считает новый мир слишком скудным и серым, может быть не согласен с красотой мира без Завесы. Да, он этого мира не видел, но ведь он много читал, изучал и получил сейчас описание от реального жителя тех древних времён. И как после этого можно быть против?
Произойди подобный разговор между сомниари, когда они ещё только-только согласились на встречи в Тени, и сегодняшнее недопонимание могло иметь куда более опасные последствия. Но теперь они слишком хорошо друг друга знали. Их взгляды на многие вещи не совпадали, но они всегда могли обосновать свою позицию, которая необязательно заставит собеседника передумать, но зато позволит принять существование иной точки зрения хотя бы из уважения.
И в очередном разногласии Солас проявил это уважение. Умный эльф не стал бросаться неразумными обвинениями. В Тени всё слишком просто, в том числе просто поддаваться эмоциям, но это не путь опытных сновидцев, поэтому эльф вскоре подавил ярость и убавил своё влияние на окружающую их иллюзию. Благодаря чему вскоре волнения прекратились, а пустынный город снова стал отражением лишь фантазии магистра. Сам же эльф испытующе глянул на собеседника, нетерпеливо ожидая от него разъяснений.
И Безумец любезно эти разъяснения предоставил. Но прежде чем заговорить, магистр изменил город на тот, который ему однажды показал Солас, тот самый, стоящий в тени огромной статуи Эльгарнана.
— Ты говоришь о бессмертии и величии, но разве можно ли считать, что они принадлежали всему вашему Народу или хотя бы большинству? Нет. Боги, или как ты их называешь — эванурисы, — и их фавориты — малая группа сильнейших сновидцев, которая тысячелетиями владела названным, как и всем миром. Остальным же эльфам, клеймённым, подобно скоту, оставалось лишь надеяться на милосердие и совесть владык, которые, утонув во всевластии, этим почти не страдали. Едва ли рабам было позволено довольствоваться своей бессмертной природой, ведь в любой миг каждый из них мог её лишиться по воли или прихоти тех, кто поставил себя выше собственного же Народа.
— В Тевинтере тоже процветало рабство со времён его зарождения, — не оценил Солас попытки тевинтерского магистра говорить о равноправии. Но как вскоре он увидел, его собеседник поднимал иную проблему.
— Ты прав, но это рабство не противоречит естеству, — спокойно уточнил Безумец, готовый и дальше разъяснить свою позиции. — Тевинтерцы низвели до рабского положения целый народ, но это был чужой народ, остроухий, большеглазый и враждебный с самого первого контакта. Подобное укладывается в идею, чтимую в Тевинтере, о превосходстве людской расы над эльфийской. И я не буду лгать — такое положение ратусов меня более чем устраивает. Но, как бы мне ни хотелось обратного, подобная моя и моего народа убеждённость не может являться единственной истиной. Ведь со временем уйдут её хранители, а на их место придут носители новой истины, и всё изменится. Одни ошибки общества будут исправлены, другие — появятся. В этом и заключается особая прелесть нашего мира — в его изменчивости. Если что-то меняется и движется, значит, оно живо. И именно этой жизни был лишён Элвенан: на протяжении тысячелетий он не менялся, а строго подчинялся узкому кругу лиц. Эванурисы, исключительно из своих тщеславных побуждений, подавляли развитие и мира, и своего Народа.
— Однако ты всё равно позволяешь себе скорбеть по ушедшему величию Тевинтеру, а, значит, при возможности, вполне вероятно, захотел бы вернуть всё, как было, — заметил Солас из любопытства, а не из злорадства.
