Жертва пыталась защититься, прятала голову, старалась призвать заклинание, любое, лишь бы освободить себя. Но они тоже были магами, пусть не такими способными, но они знали пару приёмов, чтобы не допустить спонтанных выбросов энергии. А если эти «выбросы» и получались, то за новые ожоги они платили жертве новыми, ещё более неистовыми ударами.
Вскоре это развлечение им надоело — захотелось разнообразия.
Юношу вновь схватили. Его развернули животом к земле, прижали голову сапогом, но так, чтобы он мог прекрасно всё слышать и видеть.
Видеть, как его братья, а за ними — и остальные, подошли… к ней.
Видеть, как её схватили. Как драли одежду.
Как мучили её.
Слышал их смех, зверские слова, насмехательства от братьев.
Слышал её плач, мольбы о помощи.
Виденное заставляло его сопротивляться, невзирая на собственную слабость яростно вырываться, жалко рычать подбитым зверем. Насылать проклятья, угрозы.
Сопротивления юнца хоть и казались бесполезными, но с каждой секундой становились всё более опасными. В любой момент он мог прибегнуть к магии крови, стать одержимым или откопать в своей голове какое-нибудь неожиданное заклинание. Нападавшим это не нравилось, и они решили усмирить его норов.
Он помнил, как его связали, по-новому стали держать, но тогда не обратил на это внимание.
Вскоре раздался недовольное и испуганное ржание их коня. Воздух разрезал резкий щелчок поводьев.
Цокот копыт раздался по округе. Вновь.
Загремели колёса скрипучей повозки.
Он не помнил, что было потом в подробностях. Стучали ли копыта возовика. Гремели ли колёса металлическими пластинами о камни. Раздался ли хруст, разлетевшихся в щепки костей. А может, не было ни звука, и повозка даже не заметила преграды. Всё это оказалось смазано в воспоминаниях.
Но вот боль не забыта никогда. Боль. Адская боль, что острейшими иглами пронзила его в один миг, в тот самый один миг, за который он на всю жизнь остался инвалидом. Нестерпимая и ужасная.
Раздался крик юноши, захваченного агонией боли. Страшный крик, лишающий его рассудка, способности мыслить, действовать. Крик, что терялся лишь за смехом мучителей, с поразительным удовольствием лицезревших предсмертную агонию.
Медленно, мучительно, истекая и давясь собственной кровью, но он умрёт — они были в этом уверены. На тракте ему не найти спасения.
Да и кому он был нужен? Даже родной отец отказался от этого неблагодарного выродка. А та, кому если и был нужен, тоже недостойна выжить. И она не выживет — они развлеклись напоследок и в том числе об это позаботились.
Вскоре крик обернулся лишь жалким стоном, а юноша обессилено упал на землю. Он полностью потерялся в происходящем. Вроде и чувствовал собственное тело — боль же была, а болеть может только живое. А вроде эта боль поразила его всего, даже разум, из-за чего казалось, что кроме неё не осталось ничего. Он не понимал, не мог даже осмыслить себя. По этой причине, когда нападавшие, довольные местью несправедливо одарённому, прежде, чем вскочить на коней и исчезнуть с места преступления, пока на тракте не появились свидетели, пнули напоследок свою жертву, то он этого даже не почувствовал, не понял.
Кровь в буйстве бившая по вискам оказалась оглушающей. Даже если рядом что-то и происходило, маг бы этого не услышал. Когда он приоткрыл глаза, мир расплылся неразборчивыми яркими пятнами, такими же, какими были его ощущения. Столь же смазанной оказалась его память — боль забрала всё. Эти пятна вызвали головокружение, потерю ориентации, тошноту. Удивительно, что он не провалился в бессознательную темноту от болевого шока.
Лучше бы провалился.
Ведь когда тело начало бороться с воздействием, хотя бы на уровне психики притупляя болевые ощущения, тогда начало возвращаться часть сознания и адекватного восприятия, тогда яркие пятна расступились и перед его глазами предстала замутнённая, но уже видимая картина.
И он увидел её.
Лежит. Бездвижна. Вся в крови.
Нет.
Этого не может быть. Это не может быть правдой.
Да. Это правда.
Юноша, забывая обо всём: о собственной боли, об окружении — желал только до неё докричаться. Но собственный голос предательски стих, он не мог произнести её имя, позвать, поскольку получался лишь жалкий шёпот.
Она умирает.
Он постарался протянуть руку, чтобы коснуться её. Но не получилось. Она была слишком далеко.
Твоя семья умирает.
Он постарался подняться, встать, чтобы доползти, дойти, добежать. Но ноги предательски не подчинились. Он их не чувствовал.
Нет.
