— Да-да, тебе всё равно, «что об отце подумают другие магистры». Я уже слышала. Только ты забываешь, что это мнение потом перейдёт и на тебя, когда титул перейдёт тебе. Если ты не женишься на какой-нибудь сильной магессе, а затем не заведёшь наследника, то есть не поучаствуешь в традиционном «разведении» магов, — ни один магистр тебя даже всерьёз воспринимать не будет. Для них ты так и останешься мальчиком, который способен только бунтовать против отца и сбегать из страны при первой же семейной ссоре. Ну или будут к тебе относиться как к чудаковатому украшению для кресла в Сенате, как относились к магистру Эрастенесу. Ещё хуже, что отторжением женитьбы ты сам зародишь слухи о твоей «склонности», за которые с удовольствием ухватятся соперники. Сам ведь говорил, что магистры-лаэтаны проигрывали и за меньшее.
— Влияние альтуса не так просто очернить.
— Но уже хорошее подспорье. Не зря магистр Павус опасается позора. Это заденет не только его, но и всю вашу семью, и тебя как его преемника. А уж когда ты посягнёшься на безграничные права магистров и их рабов — они припомнят тебе всё.
И Дориану больше не имело смысла спорить — он признавал, что сейчас его действия являются именно юношеским бунтарством. В их «революции» он хочет стать примером, первым аристократом, который освободит своих рабов и будет им платить и докажет, что это совсем не зазорно и что эффективность труда работников намного больше, чем у рабов. Но для этого нужно не отличаться во всём остальном, быть практически идеальным магистром, иначе «коллеги» не будут его воспринимать всерьёз, отмахнутся как от глупого юнца, заигравшегося в южанина. И соберёт он вокруг себя только столь же юных сподвижников, которые, в силу возраста, амбициозны и пылки, но в долгосрочной перспективе почти бесполезны для их планов.
Собственно, в жарком споре о теоретической реализации этих самых планов два заговорщика и провели уже немало дней. И сегодня на одном разногласии они тоже не остановятся, только вынуждены сделать паузу, когда Дориан заметил подошедшего к ним сородича и известил об этом девчонку, находившуюся к тому спиной.
Кальперния при беседе стояла, сложив руки на груди, и победно посматривала на неожиданного единомышленника, которого нашла в стане бывшего врага, но тут же растеряла всю свою «деловитость», стоило обернуться и увидеть наставника. С искренней радостью она кинулась мужчину обнимать, столь невинным и непосредственным способом выплёскивая всё скопившееся в ней беспокойства за дни, которые хромой маг провёл во сне.
Но сновидец не стал её упрекать за демонстрацию их фамильярных отношений при посторонних — его лица тоже коснулась улыбка. После слов Лелианы, а теперь услышав их обсуждение лично, он был рад убедиться, что уход из-под вредоносного влияния Старшего не повредил инициативности магессы, а наоборот, настроил её на новый лад. Два тевинтерца, покинув свою родину и повидав мир, уже могут помыслить о куда более реальных целях. И не просто помыслить — но и сознательно подойти к способам реализации своих задумок.
Их упрекать, как могли подумать оба молодых мага, магистру было незачем. Если они не справятся и проиграют, то это будет их вина — сами решились на этот риск, но если их бунтарские помыслы будут хоть сколько-то плодотворны, то Тевинтеру это не помешает — всё же лучше замшелой стагнации, в которую страна погружена сейчас.
Разумеется, проигрыш ученицы был бы нежелательным исходом для его планов, однако укрывать её от трудностей мира будет ещё более неверно. Ему нужна магесса с её упрямым, уверенным в своих действиях, стойким к трудностям, сильным характером, а не тепличное растение. Тот, кто запрятан за иллюзиями безопасности, не способен справляться с нападками мира, а значит, никогда правильно не воспитает мага-наследника.
Впоследствии, пережив шквал вопросов от взволнованной девушки о его состоянии, здоровье, самочувствии, магистр обратил внимание на второго своего сородича. Что Дориан не может по-простому воспринимать сновидца, было видно ещё в Зимнем дворце. И сейчас изменилось немногое. Из-за происхождения он больше, чем большинство южан, наслышан о легендах про события, предшествующие Первому Мору, поэтому трудно смотреть на магистра без трепета, доли неверия, восторга и одновременно злости. И пусть маг к виновному Синоду не имеет никакого отношения — главное, что он был при тех событиях тысячелетие, с ума сойти, назад. А став сегодня свидетелем взаимоотношений Кальпернии со своим наставником, младшего Павуса одолело и недоумение. Нет, не увиденное достойно осуждения, а ему было непривычно наблюдать, что древний магистр способен к проявлению даже таких эмоций. Ведь любой образованный тевинтерец знает, что первые порождения тьмы уже давно не люди, а Безумец сейчас это устоявшийся образ в глазах потомка всё больше ломал. И неважно, что на этих самых порождений тьмы сновидец пока не очень похож — исторические образы тяжело искоренимы.
