— Значит, стану первым. Ты говоришь, что поступаешь на благо Народа, но на самом деле делаешь то, что правильно кажется для тебя. И если в первый раз глупость простительна. Как я и говорил, несмотря на плачевные последствия для Элвенана, Фен’Харел сделал главное: спас мир от паразитов. Но дальнейшие твои действия не выдерживают никакой критики. Решив уничтожить Завесу, погрузив оба мира в хаос, ты искал спасения от правды, что история пошла совсем не так, как хотелось именно тебе, а не Народу. Если даже допустить, что возвращение к «что было раньше», возможно, то это ты получишь свободу, но не другие эльфы, вновь.
— Твоя позиция насчёт Завесы мне уже знакома, — кивнул эльф, зная, почему магистр никогда не признает её уничтожение благом для мира.
— И поныне ты не предложил разумную альтернативу. Ты уверен, что без Завесы было лучше, потому что в родном мире лично тебе жилось лучше, но ты не обременяешь себя вопросом: а что будет с миром потом? Как и было при её создании. Можно проследить, что твоя поспешность заканчивается только разрушениями.
Солас на этот раз промолчал. А что ему сказать? Он лучше знает, что нужно его Народу? Да, так бы он ответил и раньше, в своё время, и вскоре после своего пробуждения, когда мир ему казался всего лишь ошибкой. Но не сейчас. Потому что понимал: это говорит не правда, а его эгоизм. В самом деле с чего он взял, что знает всё о благе для своего Народа, если он дважды попытался и дважды вынудил Народ разбираться с этим «благом»? Ведь даже Vir Dirthara, на которую ему так больно сейчас смотреть, уничтожила не Завеса, а он, потому что будучи одним из самых могущественных магов своей эпохи со Сферой, полной знаний, в руках, он упустил один маленький такой нюанс: если сломать правила, по которым работала вся его Империя и её магия, то он — вот те на — сломает и Империю, и её магию.
— В том числе я сомневаюсь, что потомки тех, кто пережил Моры — угрозы в чём-то пострашнее произвола эванурисов, позволят тебе безнаказанно разрушать мир, такой кровью им доставшийся. Вторжение кунари, а ещё нагляднее — война с Корифеем прекрасно показывают, как Тедас умеет собирать силы против тех, кто из эгоизма решил, что знает лучше самого мира, как ему существовать.
— Да, я наблюдал в этой войне, какие небывалые для моего народа упорство и героизм проявляет Инквизиция, — в словах Соласа было искреннее восхищение, и он не принижал героев своего народа, но прекрасно понимал, что это исключение, потому что когда твоя Империя состоит из рабов полностью, ни о каком героизме и речи быть не может: не хватит им воли на геройство. Собственно, поэтому элвен проиграли и подчинились Тевинтеру, а затем идентичная судьба ждала Долы.
Несмотря на то, что Безумец выглядел крайне хмурым, но его слова были не лишены задора, потому что маг понимал, что своими громкими фразами он не сможет сходу изменить сознание тысячелетнего существа. И в общем-то он прав. Если бы этот критикующий подход эльфа разговор был единственный, то Волк бы продолжал блистал былой самоуверенностью и разящей бравадой: уж сейчас-то он, ого, как порядок-то наведёт. Но сами того не подозревая, подобных бесед оба сновидца провели неисчисляемое количество, поэтому магистр мог видеть, что не всё так уж и запущено.
Солас привёл его в эту библиотеку, не чтобы показать очередное разрушенное Завесой творение элвен, а чтобы, как он сам признался, донести причину неизбежного отчаяния, в которое бог впал после пробуждения. А раз он снисходит говорить об отчаянии, понимает, что повёл себя не до конца адекватно, когда вручил Сферу порождению тьмы, то можно с уверенность заявить, что Волк стал куда более взвешено подходить к оценке своих действий. В том числе теперь он так же, как и магистр когда-то, уже не отторгает новый мир, его жителей, а признавал их полное право на существование.
Многочисленные их встречи в том числе не дали магистру более остро реагировать на правду. По сути-то ничего не изменилось. Мужчина и раньше имел вопросы к эльфу, замечал подозрительные вещи, просто из-за отсутствия опыта взаимодействия с живой древностью времён Элвенана он не мог это никак объяснить. Но именно в храме Митал, когда показался Абелас и заговорил, носитель метки раз и навсегда обо всём догадался — все несостыковки и вопросы тут же сложились в складный образ теневого собеседника. И эта правда, как и в случае со смешанным происхождением магистра, только сделала взаимодействие двух сновидцев более дружественным, сорвала очередной флёр мешающихся тайн.
Они давно уже не враги, перестали считать друг друга соперниками, а теперь они вряд ли бы могли оправдаться просто знакомством. И древнетевинтерский магистр из рабовладельческой страны, и ещё более древний эльфийский бог из самой могущественной страны за всю летописную историю Тедаса осмелились бы заикнуться о дружбе… Как бы это ни было неправильно для высшего лицемерного общества, выходцами которого они оба являются.
Девятый век оказался способен и на такие безумные решения.
