– Глупая ты, Кассандра. Разве есть разница между смертью близкого сегодня и через пятьдесят лет? Рано или поздно она бы умерла, и я умру, и ты умрёшь, что поделаешь? Наши с Яном родители заживо сгорели, что-то вы по ним уже не горюете. Видимо, потому что это случилось давно. И о Сашиной маме забудете через неделю. Вы переживаете за тех, кого с нами не стало при нашей жизни, в то время как я, хоть вы и считаете меня чёрствым, больше переживаю за всех нас, которым ещё предстоит умереть. Тем, кто остался в живых, тяжелее. Ты, видимо, не до конца осознаёшь всей горечи происходящего на этой нелепой земле: смерть неизбежна, а жизнь бессмысленна. Это как в литературе: мы оплакиваем только тех героев, которые погибли на страницах книги, а потом, как последние идиоты, радуемся счастливому концу, пышной свадьбе, духовному пробуждению персонажей. Зачем? Почему, читая концовку, мы забываем, что эти герои тоже когда-нибудь умрут? То же самое в жизни: почему ты плачешь из-за смерти Сашиной мамы, но не плачешь из-за своей собственной или из-за моей? Поверь мне, такой человек, как Саша Чипиров, точно не будет плакать. Он же верит в свой рай и в своё вознаграждение, значит, его мама скоро их получит. Не удивлюсь, если завтра же в школе застану его в добром расположении духа и подпрыгивающего от счастья: его мама вознеслась на небо! Вы же тоже верующие, для вас это должна быть несказанная радость. Нечего тут реветь. Ты тоже скоро умрёшь, а Ничка останется, и она должна быть к тому готова.
Кассандра Карась в сердцах стукнула кулаком по скатерти, встала из-за стола и принялась с демонстративной чопорностью, какой не могла позволить себе в забегаловке на Гороховой, бросать грязные тарелки и чашки в раковину.
– Хорошо, что Ничка ещё спит и не слышит тебя, маленький дьявол, – огрызнулась женщина. – Я ни за что не оставлю Ничку одну, и если надо будет для этого прожить тысячу двести лет, то за меня не волнуйся, я справлюсь и с этим. Ира, ты совсем не занимаешься детьми. К моменту окончания школы этот бездельник превратится в бандита. Если бы ты воспитывала их, как я Ничку, они бы не выросли такими жестокими.
Ира Дивановская, до сего момента занимавшая сторону подруги, теперь осмелилась выразить робкое несогласие:
– Тёма жесток. Но он прав. Ты ведь не сможешь опекать Нику вечно. Ты печёшься о ней, словно о младенце. В конце концов, если воспитывать в своём ребёнке личность, у тебя вырастет личность, а если пытаться сделать из него сверхчеловека или, того хуже, воплощение собственных амбиций, то у тебя вырастет идиот. Во взрослом возрасте Ника не будет благодарна тебе за такое воспитание.
– Много ты смыслишь в воспитании, – завопила Кася, – тебе бы сначала своих детей завести, а потом осуждать уклад нашей семейной жизни. Я растила мою девочку не только для себя – я растила её для Алёши, для нас обоих. Ниченька – подарок мне от самого Господа, а не просто напоминание об Алексее. Ты не представляешь, сколько насмешек и издевательств мне пришлось терпеть, сколько слёз выплакать, сколько нравственных пощёчин получить, но я пережила это ради моей дочурки и пройду через все испытания вновь, если это будет необходимо. Ты и понятия не имеешь, каково это – иметь собственных детей и растить их. Это не только биологическая привязанность на уровне инстинктов. Ребёнок – это воплощение родительской любви. Если человек умеет любить, то и его ребёнок будет прекрасным, как эта любовь. А у меня прекрасная доченька. Значит, я всё делаю правильно.
Ира покачала головой, но спорить не стала и вместо возражений спрятала нос в кружке горячего чая. Кассандра мысленно поблагодарила подругу за молчание и принялась за работу, которая получалась у неё лучше всего – тщательное, монотонное, тупое мытьё посуды.
Саша Чипиров плакал всю неделю. Он пропустил занятия в школе, не пошёл на контрольные по истории и математике и каждый вечер звонил Оленьке Субботе, сквозь слёзы спрашивая у неё домашнее задание. Перед смертью Василиса Яковлевна сурово настаивала: «Саша, запомни, Бог есть. Не рви с Ним связь, укрепляй веру и помни, что ты пообещал сделать для меня». Саша дал клятву посвящать каждое воскресенье церкви и молиться за здоровье отца. Он готовился к похоронам с трогательным старанием, утешал папу и по инерции доплетал кашпо для маминых цветов, которое не успел подарить ей при жизни. Оленька навестила друга в четверг, а в субботу явилась в церковь на отпевание Василисы Яковлевны. Отец запрещал ей заглядывать в православные соборы и в мечети, но Оля заявила, что если она не придёт на похороны матери лучшего друга, то покажет себя как неправедная иудейка и двоедушный человек, ведь дружба для Оленьки Субботы стояла на первом месте после семьи. Андрей Васильевич ослабил хватку.
