- Да. Сейчас, к сожалению, никому не нужен. Но патриотизм не масло! И не каша! Он не испортится. И он всегда пригодится. Не сейчас, так позже... А ты неумна, моя прелесть: глупо делать из меня литвина!
- Не забывай, - грозилась женщина, - еще не все кончилось: твою Россию ждет тяжкое время.
- Россию - не тебя же! Я был подданным великой Российской империи. Наконец я стал гражданином Российской республики. Пусть я - чижик, но я сижу на ветвях могучего дуба.
- Дуб твой, Аркашка, подпилен и скоро рухнет.
- Неправда. И вдруг ты желаешь пересадить меня с ветвей дуба на жалкую картофельную ботву... Я не верю в будущее лимитрофов. Рано или поздно эти княжества, искусственно созданные Германией, будут сожраны... самою же Германией! Или они снова примкнут к России. В первом случае я не желаю подчинять себя прусскому хаму. А во втором - мне будет стыдно как изгою возвращаться в лоно матери-родины уже иностранцем. Я русский и не хочу быть беглецом!
И так вот, в ожидании парохода, оба мучили один другого... Полыхало вдоль неба сияние - такое пламенное! Вагон с Небольсиным и Ядвигой подхватывал маневровый, таскал его по путям, заводил в тупик, снова тащил на просторы тундры. Казалось, не будет конца' Двое - лицом к лицу - не могли решить главного, ласками прерывая мучительные споры.
- Ты не будешь одинок, - шептала она ему, целуя в глаза. - Там много русских. Русские церкви, русские театры, библиотеки, наполненные русскими книгами... Здесь ты состарился, Аркашка. Посмотри, каким ты теперь стал. Разве таким я увидела тебя впервые?
- Не быть русским? - печалился в ответ Небольсин. - Это единственное, что мне осталось. С гордостью говорить всем: смотрите, я несчастный, пусть оно так, но я - русский!
- Ах, что с того? Был ты Небольсин, а станешь, допустим, Небольсинявичус... Только бы не остаться в этой совдепии.
- Совдепия ни при чем, есть еще Родина и Отечество, - эти слова так и пишутся, с большой буквы. Есть народ, есть Пушкин, Ломоносов, Толстой... есть наши сказки, песни, поговорки, привычки, ухарство, гости к вечеру и до утра, свет лампы под абажуром, сирень весной, а клюква осенью, каша со шкварками - она тоже есть. Не-ет, милая! Это не так все просто, как тебе кажется...
Ядвига поднялась, нащупывая ногой туфельку.
- Аркашка, - сказала спокойно, - тогда я... одна.
Небольсин вдруг заплакал, присаживаясь у печки, у родимой печки из ржавого железа, которая гудела ему трубой - неистово.
- Ты меня никогда не любила, - сказал он.
Наступил день разлуки. Дым из трубы парохода, грохот сходней, легкая качка. И косо улетают прочь от берега чайки. Ядвига плакала, а он гладил своей ладонью ее теплый затылок, вдруг ставший таким родным и жалким. Что он мог поделать? "Может, и правда сбежать по сходне навстречу ветру опасных странствий по чужбине?.."
С трудом он успокоил себя.
- Понимаешь, - сказал, глядя на пароход, сверкающий огнями, - есть две теории для спасения. Приверженцы первой утверждают, что лучше спасаться на шлюпках. А другие говорят: нет, вернее оставаться на корабле, чтобы спасать сам корабль. Так вот, моя дорогая, я предпочитаю остаться на корабле.
Она подняла к нему заплаканное прекрасное лицо:
- Но корабль-то... тонет, тонет! Пойми ты это...
- Он накренился. Ничего, откачаем! Он выпрямится.
Мимо них проследовала семья: педагог в фуражке министерства просвещения, его супруга и три девочки, держащие одна другую за озябшие руки. На лицах детей светился испуг перед высоким кораблем, который навсегда увезет их в дальние страны.
- Вот и мы, - сказал чиновник, тоже испуганный, как ребенок, и вытер слезу. - Жаль, - добавил. - Все равно жаль... Ах, если бы не жена!
"Урожденная фон Гартинг", - мысленно досказал за него Небольсин.
А вот и она сама.
- Прощайте! - кивнула сухо.
И пароход взревел...
Небольсин в отчаянии стиснул в своих ладонях руки Ядвиги.
- Я не имею права просить, - заговорил быстро, - чтобы ты осталась. Но я слишком свыкся с мыслью, что все пройдет и где-то, в каком-то волшебном мире, мы снова встретимся... Прошу! Умоляю! Договоримся так: когда в России жизнь наладится (а я верю в это), я вызову тебя из Вильно... Ты приедешь ко мне?
Улыбка сквозь слезы.
- Конечно... - И попросила: - Поцелуй меня...
Замерла на трапе. И повернулась к нему.
- Я так несчастна, - сказала она.
- Я тоже, - ответил он. - Прощай, прощай...
Медленный разворот корабля на рейде. Большой красный крест на боргу парохода, чтобы немецкие подлодки его не трогали: груз живой и беззащитный - дети, женщины (военных лет). Ядвига, такая маленькая с берега, еще стоит в толпе. Все машет ему...
"Прекрасная моя! Прощай, прощай..." Неужели эта страница его жизни уже перевернута?!
* * *
А в вагоне Дуняшка собирала свое барахло, мрачно вязала его в неряшливый узел.
- Покидаю вас на веки вецные. Потому как за мной ныне оцень вазные господа ухазывают... не цета вам! Комиссары будут!
Небольсин пинками докатил узел до тамбура.
- Проваливай, - сказал со злостью. - Тебе ли дано скрасить одиночество?
