Пули сразу прижали его к земле, и он ящерицей заполз обратно за бруствер. Снова фальшфейер: повторный - для русских.
- Вперед... за мной!
Он бежал под свист пуль, и земля больно ударила его в лицо. Он заплакал тогда, лежа в расщелине, и понял, что он - один и никто больше за ним не пошел. И никогда уже не пойдет...
Атака сорвалась, а воду не подвезли. В наказание!
Люди умирали от жажды под беспощадными ливнями солнца... Тогда солдат Должной встал и пошел. Но пошел не вперед, а назад - прямо на сенегальцев.
- Тире муа сильвупле! - кричал он, добавив для верности по-русски: Стреляй, мать вас всех...
Должного исполосовали длинные очереди. С груди старого солдата сорвало пулями кресты. И в траншею, прямо в лицо Небольсина, так и шмякнуло "полным бантом", и этот бант, звенящий погнутыми Георгиями, был затоптан сумятицей батальона...
- Каковашин! - в ужасе закричал Небольсин. - Что ты делаешь, Каковашин? Опомнись...
Каковашин поднялся в рост, подкинул на руках тяжеленный "льюис" и грохнул очередью по кордонам ограждения.
- Четвертая, - призвал исступленно, - Особого назначения... не сдается! Герои Вердена! Кавалеры Георгия! Вперед...
Это была та знаменитая русская атака, о которой слагались в народе песни.
Русские пошли на прорыв. Прочь. К черту.
- Домой... домо-о-ой... Уррра-а-а!
Вечером, когда батальон загнали за колючую проволоку, когда они, обстрелянные с неба авиацией, лежали на раскаленной твердой земле, разрывая рубахи, чтобы перевязать раны, - вот тогда Небольсин и встретился с ними. Один на один. И на беду его это случилось возле сарая выгребной ямы...
- Дай пройти, - сказал он, уже почуяв беду.
- Проходи. - И его толкнули.
Весь ужас этого момента не пережить.
В полном одиночестве, мучимый зловонием, Небольсин стягивал с себя ошметки изгаженного навсегда мундира, рвал со своей груди ордена, сбрасывал их с себя, словно вшей. И тогда к нему подошли союзные офицеры. Нет, они люди были тактичные: никто даже не улыбнулся.
Суровый ирландец О'Кейли кинул ему новые солдатские бутсы. Майор Мочению подарил чистое белье - после стирки. Павло-Попович швырнул из бумажника триста - в итальянских лирах. Русских не было, но был один православный - грек Феодосис Афонасопуло.
- Виктор... - сказал он (единственный, кто рискнул подойти к осрамленному). - Виктор, прощай... Тебе надо было уйти отсюда раньше. Прощай, это тоже пройдет...
И чуткий грек, преодолев брезгливость, протянул ему руку.
Уходя прочь, Небольсин ни разу не обернулся.
В этот день он разлюбил Россию - и русских!
* * *
Так закончилась эта агония. По всей Европе русская армия была разбита и сломлена. Кем? Только не немцами. Русских за границей разбили сами же французы. Не желавшие сражаться были сосланы в Африку - марш-марш, через пустыни; их силком сдавали, как скот, в дисциплинарные батальоны Марокко. Непокоренных заперли в подвалы острова Экс, затерянного далеко в океане на скорбных путях Наполеона в его последнюю ссылку.
Кому теперь нужен офицер разбитой армии?.. Никому. И русский консул в Белграде (куда Небольсин добрался, шатаясь от жары и голода) сказал:
- Таких теперь много. Не вы один приходите к нам. К сожалению, ничем не могу помочь. Но сочувствую...
Военный атташе, генерал Мартынов пожалел его проще:
- Надо выспаться, - сказал. - Идите на конюшню...
На посольской конюшне, разворошив сено, Небольсин уснул под всхрапывание жеребцов. Утром встал, провел рукой по лицу, отряхнул с себя солому в ушел... В витрине магазина отразилось его лицо. Он не узнал себя. Да, теперь никто уже не скажет ему, как говорили раньше: "Я вас где-то видел..."
"Очень хорошо, - раздумывал Небольсин, покидая город. - И пусть никто меня не знает..."
На пустынной горной дороге дымчатые волы, по четыре в упряжке, волокли куда-то скрипящие возы-каруцы. Военным обозом командовал сербский офицер, и он остановил Небольсина.
- Эй, брат! Ты, никак, русский?
- Русский... будь оно проклято, это имя!
- Садись с нами, брат, - предложил серб. - Имя русского да будет свято на нашей земле. Мы никогда не забудем, что Россия для нас сделала...
"Цо-цо-цо!" Колеса шарпали по щебенке, стегали хвосты волов слева направо. Медленно тащился обоз. Сербы ломали жесткий хлеб, раздваивали пополам с русским овечий сыр, он пил их вино, говорил по-русски - его все хорошо понимали...
Так он тянулся на волах три дня, пока на дороге ему не встретились двое. Тоже русские. Пожилой полковник артиллерии держал на коленях голову юного поручика; босой, раздерганный, нехорошо дергаясь, поручик задыхался:
- Не надо... умоляю... Унесите!
А полковник гладил его по голове и говорил нежно:
- Па-а-аручик! Я пра-а-ашу вас...
Заметив Небольсина, полковник заорал на него:
- Убери проволоку! Не видишь, что ли?
Посреди шоссе лежал ржавый моток колючей проволоки. Виктор Константинович пинком сбросил его в пропасть, и поручик сразу успокоился, блаженно улыбаясь.
- Что с ним? - спросил Небольсин, подходя.
- Бежал из немецкого лагеря... Болезнь многих пленных психоз колючей проволоки. Пойдешь с нами?
- А вы куда?
- Идем... просто так. Пошли! Втроем веселее...
