... В этот день забастовала железная дорога. Расчет Комлева был верным: пока его отряд находится в Мурманске, рабочие не побоятся выступить против интервенции. Вагонников поддержали тяговики, и дорога встала. Над тундрой вдруг замычал и гудок лесопильного завода "Дровяное" (там поддержали дорогу стачкой).
Небольсина вызвали в Военный союзный совет, и майор Лятурнер сказал ему дружески:
- Аркашки, что у тебя с дорогой?
- Забастовка!
- Некстати!
- Она всегда некстати. Тем более на дороге.
- Надо что-то сделать.
- Лятурнер, ты всегда даешь премудрые советы. Если ты находишь, что надо что-то сделать, так возьми и... сделай.
- Сделай ты, как начальник дистанции.
- Пожалуйста, - согласился Небольсин. - Только прошу выплачивать мне два миллиона франков в месяц. Потому что обойти шесть тысяч рабочих и каждого уговорить я не в силах на свои русские рубли, которые уже ничего не стоят.
- Почему шесть тысяч рабочих? - поразился Лятурнер. - Мы всегда считали, что на дороге шестнадцать тысяч.
- Я тоже так считал. Но рабочие разбежались. А каждого тянуть на работу за воротник я не могу...
Тогда в Мурманске были закрыты все хлебные лавки. Но стачка продолжалась.
Комлев пришел в мурманскую контору Совжелдора, где верховодил Каратыгин. Вынув нож, чекист обрезал провода телефона.
- Ежели ты, гнида, - сказал он протрясенному Каратыгину, - хоть пикнешь, то я тебя... Созывай свою говорильню!
Комлев выступил с речью, - он не мастер был говорить.
- Еще они не победили, - сказал Комлев, свистя простуженными бронхами. - Еще мы победители! Советскую власть так не спихнешь, как вагон под откос... Я предлагаю: собрать честных людей, аскольдовцы пойдут за нами, грохнуть из главного калибра. И пойти прямо на Кемь, вдоль полотна, чтобы освободить наших товарищей... Кто против?
- Мы! - ответили из-за спины, и Комлев испытал страшную боль, когда ему вывернули руки назад.
- Кто же это "вы"? - кричал он, склоненный, стоя на сцене барака и глядя в зал, где измывались над ним мурманские совжелдорцы. - Кто же это вы такие, что против? Так сдерните тогда красный флаг с крыши - не позорьте его... Вам смешно? Но, погодите, я еще не все сказал... Я плюю на вас, вот так!
И он плюнул в этот продажный зал, где щерились, под масть Каратыгину, предатели. И тогда его потащили в "тридцатку".
Поручик Эллен уже поджидал его и встретил даже приветливо:
- Коллега, позвольте вам представить моего секретаря Хасмадуллина... Удивительный тип! С одного удара вышибает четыре зуба. У вас зубы-то очень хорошие.
Комлев посидел. Подумал. И усмехнулся:
- Зубам моим позавидовал? Так я тебе все зубы здесь на столе и оставлю... Не жалко! На, бери...
И вынул вставную челюсть. Положил ее перед поручиком. - Мне настоящие зубы еще в девятьсот пятом году при полицейском участке выстегали. По причине вполне уважительной: потому как я был забастовщиком, и сейчас... Ну что сейчас! - И Комлев, встал. - Я ведь знаю: живым мне не быть...
Хасмадуллин закинул сзади звериную лапу, сдавил Комлева хваткой под горло и потащил вдоль длинного коридора.
Мимо проходила секретарша, посторонилась:
- Мазгутик, кого это ты потащил?
- Самого главного... Добрались!
Комлева не убили. Небольсин встретился с ним еше один раз, но уже в другом месте...
Не дай бог никому такой встречи!
* * *
Женька Вальронд спросил у Спиридонова:
- Вы и есть эта самая ВЧК?
- Да. Что вам, гражданин, надобно?
Мичман сел, не дожидаясь приглашения.
- Значит, - спросил снова, - вы и есть тот самый, который карает и так далее?
Спиридонов потянул на шинели своей пуговицу: пора пришить.
- Гражданин, - сказал, - или дело, или выматывай! Вальронд закинул ногу за ногу. Носок мичманского ботинка еще хранил блеск, но подошва была отбита начисто и болталась длинным, несуразным языком, усеянным изнутри гвоздями-зубьями.
- Я взволнован, - признался мичман. - И должен объяснить вам все по порядку...
- Давайте по порядку, - согласился Спиридонов. Женька Вальронд глубоко вздохнул и начал с чувством:
- Весной этого года я провожал одного покойника, слишком для меня дорогого, на кладбище. Была чудесная погода, и душа ликовала в предвкушении близкой выпивки...
- Прошу конкретнее! - остановил его Спиридонов.
- Вот вы, большевики, не терпите лирических отступлений. А ведь это очень важно.
- Некогда, - сказал ему Спиридонов.
- Понимаю. Тогда лирику отодвинем. - Вальронд поднялся и шаркнул по полу оторванной подошвой. - Предлагаю себя Советской власти в качестве кадрового артиллериста. Бог все видит: я, ей-ей, был неплохим плутонговым на крейсере.
- Садитесь. - И Спиридонов усмехнулся забавности этого молодца, - Чем, - спросил он, - вы руководствуетесь в своем желании служить Советской власти?
- Исключительно декретом Ленина.
- Так. А что вы делали в семнадцатом, мичман?
- Да как сказать... - смутился Вальронд. - Семнадцатый год я посвятил одной немолодой женщине. В толстой книге "Весь Петербург" она значилась как почетная гражданка Санкт-Петербургской губернии.
- Точнее?
- Можно и точнее: я охранял ее имущество от засилия диктатуры пролетариата...
