Там, присев на корточки, он вцепился в манипулятор скоростей и, раскрыв глаза во мраке, стал жадно заглатывать в себя соленую воду. Чтобы не мучиться! Чтобы не сойти с ума!..
А наверху все так же спокойно светило солнце, кричали в небе чайки, когда штурман, весь опутанный водорослями, доплыл до косы острова Мудьюг. Оглянулся - за ним сверкало чистое море. Он лежал на горячем песке, а грязные сизые водоросли тянулись за ним по песку - отвратительные...
Отдышавшись, штурман встал. Его качало на земле, и в ушах еще стоял неумолчный звон воды. Сплюнув горечь, не спеша побрел вдоль тропинки. Где-то далеко, на желтых буфах, росли сосны. Мудьюг отделяло от матерой земли Сухое море: пролив, через который в мелководье, говорят, даже ходили коровы.
Скоро среди песчаных увалов показались крыши бараков. Штурман шагал, опустив голову, пока не напоролся на ряды колючей проволоки. Это была тюрьма, заготовленная впрок - на будущее. Пустые вышки для пулеметов просвистаны ветром с моря. Теперь штурман знал, что делать дальше. Обошел проволоку, толкнул незапертую дверь тюремной конторы. Здесь все было начеку, и полевой зуммер приветно прожужжал, когда штурман крутанул ручку.
- У аппарата адмирал Виккорст, - ответил далекий голос.
- Это я... - сказал штурман. - Ваше превосходительство, приказ исполнен: ледокол затоплен мною в стороне от фарватера.
- Отлично, - прожужжал зуммер. - На батареях пока спокойно? - спросил "красный адмирал" из Архангельска.
- Вроде бы - тихо.
- Я подожду у аппарата, а вы поднимитесь на вышку...
Штурман вернулся с вышки, откуда он высмотрел устремленные в море орудийные стволы и блеск Голых тел артиллеристов.
- Ваше превосходительство, на батареях будничный порядок.
- Что они там делают? Не заметили?
- Загорают, ваше превосходительство.
- Хорошо, - сказал Виккорст, - отлив начнется через сорок восемь минут, Сухое море можно тогда переходить. Где вброд, где вплавь доберетесь. Надеюсь, штурман, завтра увижу вас в Архангельске... Уже в нашем Архангельске!
Глава десятая
- Какой самый страшный зверь на севере? - спросил Павлухин.
Женька Вальронд подумал:
- Медведь, наверное...
- Врешь - комар! - И Павлухин хлопнул себя по лбу. - Даже на солнце кровососит, а вечером - хоть беги...
Они лежали, обнаженные, на раскаленном песке, подставив солнцу белые спины, и море ласково подкатывало к ним вихристые гребни, от которых прохладило. Хорошо им было, очень хорошо! Далеко-далеко, лоснясь жирной шкурой, очень похожий на всплывшую гремучую мину, проплыл тюлень... "Не дохлый ли? - подумалось тогда каждому. - Нет, живой..."
- Север, конечно, прекрасен, - лениво говорил Вальронд, разнежась на ветерке. - Вот, знаешь, комиссар, закончится зга гражданская заваруха, и... Есть у меня мечта. Вполне осуществимая, кажется.
- Какая же, мичман? - спросил Павлухин, потянувшись к своим штанам за папиросами.
- Здесь флоту не миновать быть. Вот посмотрел я Мурман, и он меня потряс. Представляешь, весь этот хаос камней, воды, неба? Все так угрюмо, мрачно - словно циклопы нашвыряли скал куда попало. И ушли прочь, лентяи, так и не закончив своей работы... Хотелось бы здесь, на севере, послужить. Честно скажу: подальше от высокого начальства.
- Послужишь, мичман. Сам будешь начальством. Ты - спец, тебе дело всегда найдется. А я вот в оптику подамся. Был у меня старик один в Питере, мы с ним по субботам в баню ходили и шкалики потом распивали. Так вот, он мастер по линзам... Тонкое, скажу тебе, дело! Дураку ведь как - чечевица, и всё. А сколько труда в каждой линзе, а сколько высмотреть через нее можно и хорошего, и всякой дряни, что по нам иногда ползает.
- В нашем деле, - согласился Вальронд, - хорошая оптика - первое дело. Цель, точность наводки - вот главное!
- Не только, - ответил Павлухин. - Ученый микроба берет и под чечевицу кладет. Астроном тоже на звезды - через цейсса!
- Своего-то цейсса у нас пока нет, - причмокнул Вальронд. - Все у немцев покупали. А свое стекло с пузырьком варили... Такое не годится...
Издалека, от самых батарей, взбивая босыми пятками рыжую пыль, бежал боец.
- Видим дым!.. - кричал он еще издали.
- Сколько? - вскинулся Павлухин.
- Не разобрать. Под ветром дым слоится, как пирог... Вальронд уже натягивал черные широкие штаны. Павлухин просунул тело в тельняшку, мичман накинул на голые плечи легкий офицерский кителек. С этого момента они иначе смотрели на море, на чаек, на тюленя... Все это, волшебное и чарующее, останется в этом мире навсегда - нерушимо.
Но их (вот их-то как раз) может и не остаться...
- Ну, пошли, комиссар? - спросил Вальронд и подхватил с песка свою мятую фуражку. - Ничего не забыли?
Они шли на батареи даже не торопясь.
Молча. Вальронд спрыгнул в окопчик, завращал штурвал корабельного дальномера с эсминца, заброшенный теперь для служения на берегу. В пересечении нитей скользила зеленоватая рябь, плоской нитью был отбит, как по шнуру, отчетливый горизонт.
- ...восемь... девять... одиннадцать, - считал Вальронд, четырнадцать... Всего семнадцать вымпелов! Это - они.
И толкнул дверь командного блиндажа:
