Телеграмма от Совнаркома легла на стол адмиральской каюты линейного корабля «Юпитер» Кэмпен бегло и равнодушно прочитал ее. Отбросил в сторону.
– Мы уже извещены достаточно, – сказал. – Обо всем…
Было неловко: «Выходит, забежка зайцем ни к чему?»
Пели над палубой горны и волынки, и, когда они замолкли, застучали барабаны, под дробь которых адмирал Кэмпен заговорил:
– Известно ли вам, что мы, Державы Согласия, не постоим дать Совнаркому по сто рублей чистым золотом за каждого русского солдата, оставшегося на фронте? Мы и сейчас предлагаем Советскому правительству неограниченный кредит, в который войдет все, начиная от сапог и картошки, чтобы русские опять укрепили свой фронт. Но Ленин слишком упрямый господин…
Ветлинский молча убрал телеграмму со стола.
Кэмпен придвинул ему ящик с сигарами и ножнички.
– Садитесь к камину поближе, мой адмирал, – сказал он Ветлинскому. – Мы, англичане, тоже народ упрямый. В ряду многих славных традиций мы имеем одну, самую уникальную, – мы никогда не мешаемся в чужие дела. Так же и в этом случае, мой адмирал! Дело о русских солдатах во Франции – дело самих русских.
Курчавый ирландский сеттер, вскочив поспешно с ковра, проводил Ветлинского до дверей салона. Вернулся обратно и, печально вздохнув, снова улегся возле ног хозяина, обутых в теплые меховые туфли. Так было приятно дремать возле камина…
Из Петрозаводска, из нового Совжелдора, прорвался на Мурман один разговор – по прямому проводу.
– Записывайте, – сказал знакомый голос Ронека.
– Петенька, ты наскочил прямо на меня, – отозвался Небольсин. – Что записывать?
– Аркадий, на этот раз касается лично тебя. Вернее, твоего брата, который… Где он сейчас?
– Кажется, под Салониками.
– Ну вот. А теперь Совнарком требует от стран Антанты возвращения русских солдат на родину… Пиши! Диктую…
Это сообщение слово в слово совпадало с тем, которое накануне получил хозяин Главнамура – Ветлинский, и оно так взбодрило Небольсина, так обрадовало! Если исключить невесту, пропавшую до времени в темнине грозного Петрограда, то брат Виктор, затерявшийся на дорогах войны, был самым близким и родным человеком. И вот скоро они увидятся…
– Записал, – сказал Небольсин. – Петенька, а ваш Ленин, кажется, мужчина серьезный… Выходит, мир?
– Да, будет мир…
В самом радужном настроении Аркадий Константинович направился в штаб Главнамура, куда его вызвали к вечеру. Как и следовало ожидать, вся верхушка была в сборе. Подчеркнуто не разговаривал с Небольсиным каналья Брамсон и, наоборот, весело пошучивал Чоколов (пьяненький). Совсем неожиданно из-за стола собрания поднялся лейтенант флота с моноклем, болтавшимся на пуговице мундира.
– Господа! Моя фамилия – Мюллер-Оксишиерна, и она говорит сама за себя… Вы мне поверите, надеюсь: ваших секретов я уносить на подошвах не стану. Но отныне возрождается моя новая родина – Финляндия. Я ухожу, чтобы служить ей верой и правдой, как служил и российскому престолу. Прощайте, господа! С этого момента я забыл русский язык…
Мюллер-Оксишиерна снял с мундира погоны офицера русского флота, безжалостно бросил их в печку и перед каждым защелкал каблуками, произнося подчеркнуто вежливо:
– Прощайте… Яйтаа хувясти!
Все долго молчали, подавленные этой сценой. Человек ушел, и рядом – за метелью – уже лежала граница его новой родины. А здесь остается твое отечество, и бежать в поисках новой отчизны будет тяжело. Небольсин сразу (именно здесь, в Главнамуре) решил, что никогда, ни под каким девизом, он не покинет родного корабля. «Я не крыса!»
– Итак, господа, прошу внимания, – заговорил Ветлинский. – Центральная власть большевиков требует от нас, чтобы мы эвакуировали из Франции, первую очередь наших воинов, сражающихся сейчас за процветание свободного мира…
– Да-да! – восторженно отозвался Небольсин.
На него внимательно посмотрел Ветлинский; а вот скотина Брамсон даже не глянул на глупого инженера.
– Все дело в том, – продолжил Ветлинский, не сводя выпуклых глаз с Небольсина, – что Главнамур не собирается исполнять указания большевистского центра. Почему? Надеюсь, это всем понятно: Главнамур не может обеспечить транспортировку сорока тысяч солдат…
За спиною Небольсина рухнул стул – он встал:
– Позвольте! Но черноморские порты блокированы, Дальний Восток, он и есть… дальний, а приходы в Балтику заперты минами и германскими крейсерами. Мы, работники Главнамура, единственные, кто сможет эвакуировать армию из Франции.
– Зачем? – спросил Брамсон, словно проснулся.
– Затем, что войне конец! – сорванно крикнул Небольсин. Ветлинский звякнул крышкой чернильницы.
– Я уверен, – сказал, – что, если бы ваш брат не служил в русском загранкорпусе, вы бы проявили больше благоразумия.
– Мой брат – капля в сорока тысячах. Я о них говорю!
– Да, сорок тысяч – это много, – согласился Ветлинский. – Сними их – и фронт оголится. На русском удрали из окопов миллионы, и последствия налицо: Россия погибает…
Чоколова мотнуло на стуле, он едва удержался.
