– Да о чем тут говорить! – стал он махать рукою. – Слушай, Аркашка, ты ведь не сможешь на своих рельсах перекатить внутрь России такую ораву. У тебя же в управлении – бардак, и все мы знаем, что ты больше всех в этом бардаке повинен…
– Так что, – мстительно закрепил Брамсон, – лучше бы вам, Аркадий Константинович, помолчать.
Но молчать Небольсин не мог.
– Обещаю! – сказал он, поднимая свой стул и снова усаживаясь. – Обещаю, что дорога пропустит всех солдат из Франции! Коли вопрос стал о моей чести, то дистанция будет работать отлично… Совжелдор из Петрозаводска примкнет к моему мнению, и пробки, если вы ее так боитесь, не будет.
Брамсон поднял иссохшую бледную ладонь.
– Одно слово! – сказал. – Я, как заведующий гражданской частью на Мурмане, полагаю за разумное вообще отрешиться от влияния петрозаводского Совжелдора. Отрешиться раз и навсегда! У нас в Мурманске работает филиал Совжелдора, и Каратыгин еще не сдавал своих полномочий…
– Неправда! – воскликнул Небольсин. – Каратыгина выкинули из Совжелдора, и снова никто его не переизбирал.
– Его выкинул Петрозаводск, – ответил Брамсон невозмутимо, – но для нас, для Главнамура, Каратыгин остается полномочным представителем Совжелдора, как уже однажды в эту гопкомпанию попавший…
Небольсин понял, что он, словно саламандра, попавшая в окружение огня, может сейчас кинуться только прямо в пламя.
– Я протестую! – выкрикнул и, хлопнув дверью, выбежал. За крыльцом Главнамура бушевал черный снег. Он забивал глаза, рот, уши. И вдруг разом утих, это не была метель: это был клубок снежного заряда, ветрами прокаченный вдоль залива от самого полярного океана.
Небо сразу прояснело, опять выступили чистые звезды. И во всю небесную ширь, от края и до края, от Новой Земли до Шпицбергена, казалось, чудовищный павлин развернул в бездонности неба свой роскошный хвост полярного сияния…
– Мерзавцы! – выругался Небольсин, вытер лицо от снега. Шатаясь под ветром, он направился на станцию – в буфет.
На полках – бутыли с ромом, с виски, с водкой, консервы. Затхлое архангельское пиво, завезенное еще с осени, шибало гнусностью из протекающей бочки. Кусками были нарезаны колбаса и розовая семга. Поперек прилавка лежал в дым пьяный французский матрос с «Адмирала Ооб», и торчали две подошвы с медными шурупами, сточенными от беготни по трапам. Буфетчик отодвинул союзника в сторону и водрузил перед Небольсиным стакан, захватанный пальцами пьяниц.
– Ливни, – сказал ему Небольсин. – Лей, не бойся.
В темном углу сидели двое военных. В кожаных комбинезонах, простроченных швами; на головах – замшевые шлемы. А на плечах погоны: один – юнкер, другой – капитан.
– Садись, молоток, с нами, – предложил старший.
За выпивкой познакомились: юнкера звали Постельниковым, а капитана – Кузякиным.
– Он у меня дворянин, – показал Кузякин на юнкера. – Ну я-то сам из мужиков буду. Вылетал себя в капитаны!
– А что это вы так странно одеты? – пригляделся Небольсин.
– Так мы же пилоты. Гробы с заводной музыкой. Сегодня только с аппаратами выгрузились. Вот теперь коньяк нас заводит, чтобы дальше лететь. Только машины на лыжи переставим.
Летчики пили действительно здорово. Как-то отчаянно, словно приговоренные. И стукались лбами. Но пьянели мало. Лицо капитана Кузякина было запоминающимся: правая бровь выше левой, а вверх от переносья тянулась через лоб глубокая складка.
– Чего смотришь? – сказал Кузякин. – У меня карточка такая, верно… теперь не исправишь. Когда четыре года подряд будешь в пулемет щуриться, так и бутылка тебе целью покажется… расстрелять ее, да и только!
А здесь можно летать? – спросил Небольсин.
– Можно, – ответил юнкер. – Вон Нагурский еще в четырнадцатом до самой северной оконечности Новой Земли слетал.
Капитан Кузякин распахнул куртку, и в потемках вдруг засверкала его грудь, обвешанная орденами. Это был не человек, а иконостас, бог войны и гибели под облаками. Небольсин выразил ему свое восхищение.
– Наше дело не шпала с рельсой, – усмехнулся Кузякин. – Я ведь – ас, обо мне даже в Америке пишут. С уважением, как об адмирале Колчаке, который сейчас там американцев мины ставить обучает… Видать, сами-то не шибко умеют!
– Сколько же вы сбили немцев?
– Тринадцать. Только официально заверенных. А так и больше, конечно. Да не всякого докажешь.
– А вы? – обернулся Небольсин к Постельникову.
– Два, – ответил юнкер. – Но я злой… собью и больше!
– Это верно, – заметил Кузякин. – Он у меня злой плюгавец. Я вот с такими, как он, заслужил от немцев красный круг…
Небольсин очумело мотнул головой – не понял.
– Там, где мы летали, – пояснил Кузякин, – там немцы обводили циркулем по карте триста верст в округе и писали: «Из этих районов наши самолеты никогда не возвращаются…»
– Плесни мне, Коля, – сказал юнкер.
– Хоть залейся, Ваня, – ответил капитан, берясь за бутыль. Они оба очень нравились Небольсину – люди мужества и отваги: юнкер Ваня, капитан Коля, и оба – грозные русские асы (слово тогда еще новое, означало оно «туз», но уже страшное слово).
