– Пошла, пошла, пошла? – кричали (уже азартно). Павлухин, скользя по палубе, тоже налегал на шток банника.
Выскочил шток разом, и сорок человек кубарем покатились с хохотом. Смех – дело хорошее… Глянул наверх – там Кудинов уже метет с сигнальцами снег с мостика. И вот ожила оптика приборов – защелкали визиры дальномера.
– Давай-давай, шпана мурманская! – стали подначивать.
К вечеру все должно сверкать. Корабль медленно преображался. Ваську Стеклова пинками погнали на камбуз, чтобы заварил в кипятильниках свежий чай. Павлухин верил: это только начало; ребята не дураки, самим понравится. И вот один уже стянул с головы шаль, скатал ее потуже, сунул за рубаху.
– Чего это я? – застыдился вдруг. – Словно баба.
– Бушлаты! – покрикивал Павлухин, летая с палубы на палубу. – Оркестр наверх! Давай веселую – жги… Как она называется? – Он забыл, как называется марш.
Вышли музыканты с мордами, распухшими от безделья. Всего четверо. Разложили свою музыку по борту. Капельдудка спросил у Павлухина:
– Из «Мефистофеля» композитора Бойто… можно?
Жужжащий прожектор ударил в небо. Внизу, в машинах крейсера, запело динамо.
Выбрался мичман Носков наверх:
– Машину на подогрев? А проворачивать будем?
– Будем, мичман, проворачивать… Пусть видят: дым!
Между Главнамуром и английским «Юпитером» началась переписка фонарем Ратьера: вспыхивали и угасали тревожные проблески. Эти проблески были узкими, точными, прицеленными. Их могли прочитать сейчас только Басалаго и только адмирал Кэмпен! Наконец Главнамур не вьщержал – и пост СНиС ударил прямо в рубку «Аскольда» сияюще-голубым лучом прожектора.
– Эй! – крикнул с высоты мостика Кудинов. – Главнамур спрашивает: что у нас происходит?
– Сейчас ответим, – сказал Павлухин. – Носовой плутонг – товсь!.. Холостым… прицел… целик… Ревун!
Башня, вздрогнув, осиялась вспышкой огня, и снаряд оторвал угол скалы, нависшей над заливом. Высоко всплеснула вода.
– Я сказал – холостым! – повторил Павлухин в микрофон.
Башня помолчала, и вдруг в трубке кто-то хихикнул:
– А мы боевым, чтобы все видели… Знай наших!
Вечером уже и настроение было лучше. В кубриках светло, чисто. Даже бриться стали. Трюмные с паяльными лампами растапливали лед в фановых трубах. Ложились спать как в былые времена: койки стелили исправно. Присев с краешка стола, Павлухин составлял расписание вахт – наружных и внутренних… Было уже поздно, иные – постарше – давно легли. Красные отсветы плясали среди труб, магистралей и брони.
И вдруг оборвало тишину отсеков – бравурно громыхнуло из кают-компании взрывом рояля. И разом опали грохоты, и полилась навзрыд – такой печалью – музыка! Кто-то (таинственный) играл в заброшенной кают-компании. Не баловался, нет, – играл. По настоящему. «Кто?..»
Взволнованные, поднимались матросы. Вся команда крейсера неслышно сходилась к офицерской палубе. А там горела на рояле свеча. Перед инструментом, простылым и забытым, сидел какой-то плюгавец мужичонка. В тулупчике, в шапчонке с ушами, которые болтались тесемками. Откуда он взялся? с каким катером? – никто не слышал. Не привидение – человек, и бутылка коньяку стояла перед ним на лакированной крышке рояля. И трепетала свеча, и пламя ее отсвечивало на боках дареного в Англии самовара.
Стояли. Слушали. Ни шороха.
В темные глуби люков, в придонные отсеки крейсера, где затянута льдом вода на три фута, до самой преисподни погребов, где копится для боя гремучая ярость тринитротолуола, сочилась сейчас, затопляя все, торжественная музыка. Казалось, человек этот ничего не замечает, ничего не видит. И матросы не мешали ему: пусть играет… Это для души хорошо.
И резко оборвал! Налил коньяку, а рука дрожала. Глянул в темноту, где затаили дыхание матросы.
– Это был… Рахманинов! – сказал неожиданно. Смахнул с головы шапчонку, бросил на диван тулупчик, под которым оказался мундир капитана второго ранга. Даже погоны!
– Моя фамилия, – назвался гость, – Зилотти. Нет, не бойтесь, ребята, я не немец – я русский. И прислан Главнамуром на должность командира крейсера. – Отпил коньяку, прищелкнул языком: – Не буду скрывать, что я бежал от большевиков… с Балтики! – И тронул клавиши, любовно: – А рояль у вас расстроен.
Матросы деликатно промолчали, и тогда кавторанг добавил:
– Обещаю, что мешать вам не стану. Но и вы мне тоже, пожалуйста, не мешайте. Впрочем, когда я играю, можете приходить и слушать. Только – тихо…
Это был человек растерянный и потрясенный. Его можно было сейчас повернуть как хочешь. Уже по первым словам Зилотти стало ясно, что он не враг матросам. Бежали от большевиков разно (иногда бежали, когда совсем и не надо было бежать)..
В полночь – резкий стук в двери салона.
– Да-да, войдите! – разрешил кавторанг.
Павлухин вошел в каюту салона и заметил, что Зилотти выдернул из-под подушки пистолет.
– А я к вам с добром, – сказал Павлухин.
– Извините, – смутился Зилотти, пряча оружие. – Но об «Аскольде» так много ходит дурных слухов.
