– А вы заглядывали в него, поручик?
– Он запломбирован еще мурманской контрразведкой.
– Так что вы меня спрашиваете, поручик? В лесу звон стоит от мороза, а вагон… Какой хоть вагон?
– Теплушка.
– Откройте. Там уже – звонкие и ломкие. Как сосульки.
– Но русский человек вынослив, господин полковник.
– Это правда. Наше счастье или… несчастье? Черт его там разберет! Но с некоторых пор я перестал гордиться тем, что я русский офицер. Выпустите людей из вагона, распалите костры. Пусть оживут… если, конечно, они еще живы. А утром отправим по шпалам – через фронт… прямо на Спиридонова!
Яркое пламя вспыхнуло в ночи, и красные отсветы блуждали по стенам барака. Темные лохматые тени плясали возле костров, и было в этой картине что-то жуткое – непередаваемое.
Ермолаев среди ночи вызвал Сыромятева на прямой провод.
– Вагон прибыл? – спросил генерал-губернатор.
– Так точно.
– Отправьте завтра к большевикам только женщин…
– Увы, господин генерал-губернатор, женщины не вынесли тяжести этого пути. Во всяком случае, – и Сыромятев выглянул в окно, где светилось пламя костров, – я, – сказал он, – не вижу ни одной женщины… Что прикажете далее?
– Но мужчин нельзя отпускать к большевикам безнаказанно, – приказал из Мурманска Ермолаев. – Мы очень снисходительны. Вы придумайте, пожалуйста, что-нибудь сами. Очень энергичное! И не жалейте: это очень плохие люди, канительщики и саботажники.
– Постараюсь исполнить, – ответил Сыромятев. Накинув бекешу, он спустился во двор. Скрипя по снегу, жесткому, словно сахарный песок, подошел к одному костру.
– Ты за что? – спросил наугад.
– Паспорт потерял…
– Аты?
– Украли.
– Что украли?
– Вестимо, что воруют, – паспорта!
– Ну, а ты?
– Да жена куда-то сунула. А тут повестка пришла, чтобы мобилизоваться. Искали-искали, все перерыли – не нашли…
– Паспорт? – спросил Сыромятев четвертого.
Оттирая замерзшие уши, Сыромятев вернулся в барак. Поручик Маклаков, качаясь, дремал над печкой, тыкаясь лбом в горячие кирпичи. Сыромятев взял молодого человека за локти, оторвал от табуретки, бросил его на мятую кровать, и Маклаков сразу уснул, свернувшись в собачий калачик.
– Сосунок сопливый, – сказал полковник, не то жалея поручика, не то глубоко его презирая…
На рассвете Сыромятев отправил толпу арестантов по шпалам и решил сам сопроводить их до передовых постов. С той стороны уже, видать, ждали перебежчиков – дымилась для обогрева походная кухня. Среди красноармейцев, плохо и скудно одетых, полковник разглядел и рослую фигуру Спиридонова. Подумав, он шагнул вперед и слышал, как Спиридонов сказал своим пулеметчикам, чтобы они не вздумали стрелять.
Они встретились – шагов десять, не больше, разделяло их сейчас, а вокруг шумел заснеженный лес.
– Что же вы там делаете? – спросил Спиридонов почти со стоном. – Неужели вам не стыдно вызывать людей на провокацию, чтобы потом погубить их в тундре?
– Конечно, – ответил Сыромятев, – теперь на меня вы все шишки валить будете… А вы сильно похудели, товарищ Спиридонов. Сколько получаете сейчас пайку?
– Четыре фунта, – сказал Спиридонов.
– Зачем вы мне врете? Я ведь знаю, что у вас нет мыла совсем, нет табаку. А хлеба вы получаете три четверти фунта. Причем одну четверть из этой пайки отдаете в пользу голодающих в Петрограде… Разве не так?
– Так, – согласился Спиридонов. – А вот вы, полковник, здорово поправились. Развезло вас, как борова.
– Распух, а не поправился… Всего хорошего!
– Гуд бай, – сказал ему Спиридонов.
Сыромятев понял, какой это был «гуд бай», и взорвался:
– Послушайте, вы… как вас там? Я привел для вас пополнение. Завтра эти беспаспортные уже откроют огонь против меня и моих солдат. А вы даже не сказали мне спасибо! Мне это надоело… В следующий раз я не буду таким гуманным. Перестреляю всех!
– Не надо кричать,.полковник, – издалека ответил ему Спиридонов. – Здесь фронт, и надо уважать тишину на фронте…
Они разошлись. В лесу с треском разъехалось от стужи корявое старое дерево.
…Еще ничего не было решено.
Две тени разгребли снег у порога рыбацкой хижины. Моря не было видно – все скрылось в пелене мороза. Черная впадина цинготного рта раскрылась.
– Пше прошу, пане, – сказал поляк.
Дядя Вася так и посунулся в растворенные сенцы.
– Хосподи, – простонал, – вот спасибочко тебе… Удружил!
За его спиною хлопнула дверь, плотно закрытая поляком.
– Где мы?
– Теперь и мне невдомек… Далече, видать, от станции!
В ладонях поляка вспыхнула спичка.
– На всякий случай, – сказал он. – у меня было когда-то имя, и запомнить его нетрудно: Казимеж Очеповский…
– Кто ты? – спросил его дядя Вася и потрогал печку: каменка.
– Из корпуса Довбор-Мусницкого… попал прямо в Иоканьгу!
– Сидел там, что ли?
– Нет. Я фельдшер. Лечил мертвецов на краю могилы. И даже привелось принимать роды у одной толстой дуры… Клади дрова!
– Кладу. А ты чиркни еще разок спичкой… вот так.
Здесь тоже еще ничего не было решено.
Сельский милиционер Матти Соколов сказал своей лошади:
– Ти-ти-ти-та! – И она, умница, побежала быстрее.
