– Жителям Мурманска, ты же сам знаешь, отныне запрещено вступать в какие бы то ни было сношения с союзниками. Зараза большевизма – ведь не поймешь, как она переползает? Вошь – ту хоть видно, что она ползет…
Небольсин, возмущенный, замахал руками:
– Абсурд! Бред! Маниаки! Да вы же ненормальные люди! Ведь еще недавно мы всем табором валили на «Глорию» хлестать виски! В консульствах крутились как у себя дома. Прекрасная Мари бегала ночевать то ко мне в вагон, то на эсминец «Лейтенант Юрасовский». А теперь нельзя иметь даже пачку английских сигарет? Да вы все умалишенные… Вас в бедлам надо упрятать!
Эллен отвечал с покорной улыбкой:
– Сам вижу, что глупее трудно придумать. Но, поверь, не я ведь пишу эти приказы… Обо всем этом ты можешь кричать своим бывшим друзьям из консульства: ты больше моего пил с ними!
Небольсин пошагал прочь, снова вернулся:
– Севочка! Один вопрос: а куда вы дели Комлева?
– Чепуха, – ответил Эллен. – Мы его посадили в вагон и отправили честь честью в его совдепию… А разве Ермолаев не говорил, что этим же путем мы отправим и всех других, кто нежелателен здесь, на Мурмане?
– Говорил. Я только что от него.
– И вагоны готовы? – спросил Эллен.
– Готовы. Я жду, когда американцы починят мосты…
Американцы умели работать быстро, и скоро мосты до самой Сороки были поставлены на быки: плавно тронулись вагоны, и качались на каждом из них по две пломбы: одну поставил поручик Эллен, другую граф Люберсак – из союзного контроля. Под этими пломбами скрывались так называемые приверженцы большевизма.
Долго стояли на путях. Двери покатились в сторону.
– Вылезай!..
Дядя Вася спрыгнул под насыпь. Это была станция Лоухи, печник узнал ее сразу – он тут не раз перекладывал печи. За время пути в промороженном вагоне печник так закостенел, что, когда его поставили на ноги, он стоял скрюченный. Из вагона выгнали всех, пересчитали.
– Сорок восемь… Где еще шестеро?
– Загляни, – сказал дядя Вася.
Шесть трупов бросили в снег и проверили списки.
– Господин поручик, все налицо…
Здесь работала другая контрразведка – кемская (филиал мурманской), и здесь привыкли расправляться открыто: место глухое – тундра! Один матрос с эсминцев, зябко дрожа в своем бушлатике, подрезанном с краев для пущей лихости, сказал:
– Кажется, труба, дядя Вася… Последний денек околеваем!
Старый печник в ответ выколотил дробь:
– Чего каркаешь? Молодой ишо… сопляк! Не загадывай судьбу.
В этой первой группе, предназначенной к отправке на сторону большевиков, были и иностранцы: мадьяры, один поляк, два латыша. Лучше всех держался на морозе поляк – гибкий и худущий; оскал его рта, изъеденного цингой, был страшен.
– Вы! – сказал он с презрением. – Вы еще ничего не знаете. Вам еще не пришлось супу из морской воды похлебать…
– Это где же такой суп-то? – спросил его дядя Вася.
Поляк раскрыл рот – пустой, как могила.
– В Иоканьге… – ответил. – Там служба налажена. Даже комиссар при тюрьме имеется, некий сэр Тим Харченко.
Вглядываясь в просторы тундры, матрос плясал на морозе.
– Ничего, – решил вдруг похвастать, – на «Чесме» тоже лафа была сидеть: аж пальцы к железу примерзали. Одначе не привык!
– Тронулись! – скомандовал поручик, и люди пошли.
Не пошли, а побежали по шпалам, стараясь согреться, и конвоиры, путаясь ногами в длиннополых шинелях, нагоняли их. Так они пробежали версты две-три, когда вдруг – команда:
– Налево! Сходи со шпал… Быстро, быстро!
Матрос сказал:
– А я что говорил? Конечно, шлепнут… «Налево!»
– И в Мурманске могли бы шлепнуть, – возразил дядя Вася, настроенный оптимистично. – На кой хрен им было возить нас?
Изо ртов людей морозно парило. Тихий треск слышался в воздухе. Дорога вела в сторону, и вот наконец показались вдали лопарские вежи, дымки, путаница оленьих рогов. Здесь уже все было приготовлено. «Приверженцев большевизма» рассадили по нартам, узким-узким, как лодочки, и олени сразу налегли на гужи. Теперь ветер пронизывал насквозь, летели вихри снега из-под копыт. Один мадьяр столбиком свалился с нарт и остался лежать на снегу. Замерз. Гнали дальше. Не оглядываясь. Вперед.
– Хорк, хорк, хорк! – покрикивали каюры.
– Жми да нажимай! – орали конвоиры: им эта езда только в радость; морды у них красные, как бураки, пахнет от них самогонкой…
Поручик был одет в добротную бекешу с галунами.
– Стой! – задержал он бег каравана и, когда люди сошли с нарт, велел лопарям отъехать в сторону и ждать.
– Шлепнут, – колотило матроса. – Как есть, последнюю минутку живем… Ну, ты! – гаркнул он на офицера. – Кончай уж сразу…
Поручик вскинул на него серые мальчишеские глаза.
– Не имею на то приказа, – ответил. – Вы же хотели жить в совдепии? Вот туда и отправляйтесь… А казенное имущество снять! Снимай! – И, подойдя к матросу, он потянул с него бушлат.
Под бушлатом – форменка, темно-синяя.
– Снимай тоже, – сказал поручик. – А вы чего ждете? – прикрикнул на остальных. – Шинели вам – не пальто, чтобы форсить с девочками! Шапки воинского образца вам не папа с мамой купили…
Людей раздели – безжалостно. На морозе. И одежду покидали на нарты. Сверху с гоготом расселись солдаты и помахали ручкой:
