– Прощайте! Можете идти теперича в свое царство свободы. У большаков всего много, они вас приоденут…
Уехали. Тишина. А вокруг – снега, холмы, гибель.
– У кого есть спички? – заговорил находчивый поляк.
– У меня были, – сказал матрос. – В бушлате были… Но уже далеко уехал его бушлат со спичками.
– Кто знает это место? – спросил поляк.
Дядя Вася выдрал одну ногу из сугроба, сразу же рухнул до пояса в другой, вытер лицо от снега.
– Лоухи, – ответил печник, – святая из здешних мест. Так умные люди сказывали. Тундряная ведьма! А тундры тута зовутся Волчьими. Потому как людей не сыщешь, а только волки рыскают. Да песец кой-когда попадется… Тоже – шакал хороший!
– Все понятно, – сказал поляк черной впадиной рта. – Человека три из нас выберется. Остальные – лягут… Можете в последний раз полюбоваться на свои уши и руки – скоро их у нас не будет. Пошли!
Никто не оборачивался. Два латыша легли в снег и запели:
Дзинь-дзиринь, дзинь-дзиринь,
дзинь-дзиринь…
– Ну их к черту! – сказал поляк. – Не поднимайте! Каждый умирает, как ему нравится. А эти умирают со своим гимном на устах… Я сказал: к черту слабых! Вперед, сильные…
Шли. Падали. Снова шли. К морю. К деревням.
Матрос прищурил глаза, вглядываясь в заснеженные холмы.
– Едут! – закричал. – Гляди-ка… едут!
Маленькие точки скользили по увалам тундры. Где-то скрылись за гиблым леском, и вот уже, закинув головы назад, олени домчали нарты. Спрыгнул с них тот же поручик с серыми глаза-ми мальчишки – озорными глазами.
– Недалеко же вы ушли, ребята! – сказал он, садясь на нарты. – Ну вот, даю минуту на размышление… Кто хочет в нашу армию? Англичане велели сказать, что они ждут тоже… только час!
– Я, – сказал один, отбегая в сторону.
Матрос глянул на свои помертвевшие пальцы.
– И я, – сказал он, весь в ужасе от холода тундры.
Замерзшие отбегали к нартам, и офицер тыкал им в рот флягу с коньяком, словно заботливая нянька соску своим младенцам.
– Все? – спросил он потом.
На снегу остались два человека: дядя Вася и поляк.
– А вы? Особого приглашения ждете?
– Для армии твоей, – ответил дядя Вася, – староват уже буду: я вить с тышша восемьсот шестидеся…
И не досказал, увидев, что поручик поднимает револьвер. Щелк! Это не выстрел, это тикнул курок: ледяной мороз сковал в оружии даже оленье сало.
– Ну, а ты? – развернулся револьвер на поляка.
– А чего ты мне там показываешь? Что я, револьвера не видел?
Щелк! Опять нет выстрела, и тогда поручик спрятал оружие.
– Ничего, подохнете и так… Трогай! – велел он каюрам, и нарты понеслись вдаль – обратно на станцию Лоухи. Только… что это?
– Бежим, – заторопился дядя Вася. – Поднимем… милостыньку!
Уехавшие стали швырять с нарт свою одежду. Помогали оставшимся в тундре чем могли. Дядя Вася поднял и бушлат того матроса с эсминцев. А в кармане бушлата брякнули надеждою спички.
– Живем, – сказал дядя Вася, и заплакал, и засмеялся…
Прибывших на станцию взяли в обработку англичане. Каждого обмерили, сняли отпечатки пальцев, сфотографировали. Была вкусная еда, была жаркая печка, были теплые шинели без вшей и спирт. Не было только одного – Советской власти, против которой их сегодня разом повернули. А тундровая ведьма Лоухи – со сказочными белыми волосами – с визгом неслась над крышей барака, а синий спирт в термометре на станции показывал уже двадцать девять ниже нуля. А к вечеру, говорят, Лоухи еще добавит мороза… «Как-то там те двое?»
Две тени скользили по тундре в темени ночи.
– Каждый умирает, как ему нравится, – хрипел поляк.
Дядя Вася повернул к нему свое черное лицо:
– И живет каждый… как ему по душе. Рази не так?
– Топай, топай, черт старый. Ты мне нравишься!
Полковник Сыромятев скинул с койки ноги в американских фетровых ботах, сказал:
– Кто там? Дерните на себя посильнее…
Дернули посильнее, и, весь в клубе морозного пара, разматывая хрустящий, заледеневший башлык, ввалился поручик:
– Добрый вечер, господин полковник!
– А-а, это вы, Маклаков… прошу! – И снова лег, упираясь ботами в спинку походной кровати. – Откуда вы? – спросил потом.
– Мурманск выслал два вагона… О-о, печка! – обрадовался поручик Маклаков, грея руки. – Один вагон я разгрузил на станции Лоухи, малость припугнул людишек, и англичане их уже прибрали. А второй велено пригнать к фронту и… отпустить.
– Лихо стали мы жить, поручик! – сказал Сыромятев.
– Лихо, господин полковник. Так лихо, что в кемском клубе офицеры устроили вечер танцев, пригласили местных дам и барышень. Но печки были слишком натоплены, и было жарко… Господа офицеры сняли штаны и танцевали в одних кальсонах… Конечно, лихо!
Рука Сыромятева опустилась, словно рухнув. Под койкой он нащупал бутыль, выдернул из нее зубами пробку.
– Поручик, – сказал, тянув через плечо, – а ведь это уже распад. Все так начинается: сначала неуважение к женщине, потом насилие над нею, потом… Что потом? – Приникнув к горлышку, он пил теплую самогонку, и серый кадык, заросший жирком, дергался над воротником мундира. – Хотите? – предложил Сыромятев.
– Благодарю, – согласился поручик и, отпив, спросил: – Так как же, господин полковник, с этим вторым вагоном?
