Конечно, такого подарка из Петрограда Спиридонов не ожидал. И понимал, что летчики народ особый, – с ними надо повежливей. Послал бойцов в деревню соседнюю, велел принести творогу. Пусть лопают! Для них сейчас – всё…
Летчики ели творог, пили самогонку и говорили так:
– Дай-ка ножик, Ваня.
– Держи, Коля…
Иногда прорывалось забытое: «господин капитан», «а ты, юнкер, сыт?». Звезд на крыльях не было, и две серебристые машины с пулеметами в острых клювах стояли под соснами, укрытые брезентом. Бойцы их сейчас обхаживали, нежно гладя.
– Спасибо питерским, прислали… не забывают!
– Теперь воевать можно: и у нас есть – не все у англичан…
Вот летчики поели, натянули шлемы.
– Командир, – спросил Кузякин, – а что делать надо? У нас на путях в Олонце целый вагон с бомбами стоит. Пулеметы заряжены… Скажи, куда-нибудь лететь надо?
Спиридонов поразмыслил:
– Сейчас тихо. Ежели слетать – так чтобы высмотреть, куда французские бронепоезда ушли. Они нас здорово беспокоят.
– Ну, – решил капитан Кузякин, – это дело для такого аса, как я, спичечное… Ваня! – позвал он юнкера. – Ты моложе меня, давай смотайся до англичан и обратно. А я уж по-стариковски тебя у огонька подожду.
– Хорошо, Коля, – ответил Постельников, готовно вскакивая от костра. – Только помоги мне мотор провернуть…
Бойцы обрадованно обтаптывали валенками взлетную дорожку. Юнкер Постельников сидел в кабине, и лишь круглая голова его торчала наружу.
Кузякин завел мотор пропеллером.
– Контакт?
– Есть контакт! – И сизая птица, переваливаясь через сугробы, плавно покатилась вдоль поляны с режущим уши свистом.
– Уррраааа-а! – кричали бойцы, разбегаясь перед машиной. Плавный взлет – уверенная рука юнкера. Спиридонов стоял возле борта второй машины, и Кузякин с гордостью сказал ему:
– Видал, как свечкой пошел? Это мой ученик… Туз что надо!
Постельников дал круг над поляной. Задрав головы, смотрели красноармейцы за разворотом машины. И вдруг…
Тра-та-та-та – пулеметная очередь с неба.
Ярко вспыхивали в клюве «ньюпора» вспышки огня. Постельников прошелся над людьми, кося под собой все живое. Снег окрасился в красное, разбегались бойцы, ползли раненые.
– Что ты делаешь, сволочь худая?! – кричал в небо Кузякин.
На прощание бомба рванула землю, и «ньюпор», качнув еще раз плоскостями крыльев, полетел прямо на север – к белым…
Стало тихо. Вставали упавшие. И вдруг один боец, нацепив штык на винтовку, с разбегу ударил капитана Кузякина в бок. Летчик сломался пополам – рухнул возле своего самолета в снег.
Шатаясь после стрельбы, Спиридонов шагнул в избу.
Долго не мог опомниться… Зачерпнул ковшиком ледяной воды из ведра – пил, пил, пил. Потом сел к столу, сцепив пальцы. Вскрыл пакет с характеристикой капитана Кузякина и посмотрел в окно. Кузякин пластом лежал на снегу, а над ним тихонько покачивались серебристые крылья. Предатель улетел, а этот – второй… «Жаль, – подумалось, – такого человека погубили!» Было там сказано, что Кузякин добровольно пошел на службу советской армии, учился в авиашколе Шартре, окончил высшую школу воздушного боя в По, с отличием прошел курсы стрельбы истребителей в Казо. На его боевом счету тринадцать только официальных побед!
– Жаль… Ах как жаль! – переживал Спиридонов, и за печкою шуршали в тепле деревенские тараканы…
Хлопнула с размаху дверь, и на пороге вдруг выросла согнутая от боли фигура Кузякина; длинные волосы падали на лицо из-под шлема, почти закрывая ему глаза. Пальцами авиатор придерживал рану внизу живота, и по комбинезону струилась кровь.
– Восьмая, – сказал. – От своих… Кто меня?
– Тебя ударил боец Евсюков… Садись!
Кузякин плюхнулся на лавку:
– Дай мне этого мерзавца… Дай!
– Зачем?
Мне лететь…
– Куда?
– А ты что? Хочешь, чтобы я здесь тебе и подох? Нет, я должен лететь в госпиталь… в Петрозаводск!
Человек, которого ждет гибель под облаками, не желал умирать на земле.
– Дай мне этого сукина сына Евсюкова, – требовал Кузякин. – Если угроблюсь, так с ним. Пусть знает, почем фунт лиха!
Посидел на лавке и вдруг лег. Вытянулся.
– Куда же тебе лететь такому? Лежи. Дрезину пошлем за врачом.
– Пошел ты… Он мне дрезину пошлет! Да я на своем «Старом друге» за четверть часа там буду. – И, плотно закрыв глаза, он сказал: – Вот ведь история-то какая… Говорили мне: мол, война гражданская… мол, такая она, сякая. А я не верил. А она, выходит, и вправду – гражданская. Жестокая…
– Куда ты встаешь? Лежи, – говорил Спиридонов.
– Нет, я полечу, – твердо ответил Кузякин. – Скажи, Иван Дмитриевич, разве кто-нибудь, кроме меня, собьет его?
– Кого?
– Да этого… Ваньку! Моего же ученика! Никто его не собьет. Я его выучил – я его и угроблю. Носом в землю. Пик! – и всё…
Снова прошлись бойцы по опушке леса, трамбуя ногами снег. Сам Спиридонов теперь накручивал пропеллер. Лежа грудью на штурвале, Кузякин поднял лицо – навстречу ветру, навстречу скорости.
– Есть контакт… Отбеги в сторонку, Дмитрич!
Лопасти винта изрубили воздух, словно сабли. С ревом ушел «ньюпор», задевая желтым брюхом верхушки сосен, на юг, – и две головы торчали из кабины. Последний раз мелькнули за лесом череп с костями, но красных звезд еще не было…
