Небольсин понял, что его горе еще не горе. Настоящее-то горе сердце вот этого мужественного умного человека, который растерян, который не знает, что делать и куда идти.
«Такие, – думал Небольсин, – стреляются…»
Ночью в вагон к нему совсем нечаянно заскочил Ронек:
– Переспать дашь?
– Ложись. Ты откуда свалился?
– Из Кеми.
– О черт! Разбудил ты меня.
– Ничего. Отоспишься…
Небольсин сидел на постели, долго зевал.
– Слушай, Петенька, я чего-то опять не понимаю. Была одна революция, и ты мне сказал, что она ничего не изменила. Скажи: разве теперь что-либо изменилось? Может, надо крутить сразу третью? Ты мне скажи прямо.
Ронек тянул через голову свитер.
– Это у вас ничего не изменилось, – сказал он. – Тупик! Но из тупика надобно выходить. Выходить придется в борьбе. Первое (и самое главное!) – это сломать шею Совжелдору и всем болтунам… Здесь, в Мурманске, победить трудно. Необходимо, чтобы вмешался Петроград! Но Петрозаводск будет нашим. И вот увидишь, в самом скором времени.
– А ты нагрянул сюда по делу? Или так?
– Мне нужно упорядочить с Главнамуром вопрос о деньгах, чтобы выплатить рабочим, которые уезжают. По договору! Люди стремятся уехать туда, где существует Советская власть. И вот, Аркадий, заметь: вся мерзость и нечисть остается здесь, при Главнамуре. А лучшие и честнейшие уезжают к большевикам… Впрочем, – кашлянул Ронек, – прости, я тебя не обидел?
– Чем? – спросил Небольсин и только сейчас понял, что он-то остается с мерзостью и нечистью, а лучшие и честнейшие уезжают.
– Нет, – сказал Небольсин, привстав на локте, – ты меня, Петенька, не обидел… Каждому надо стараться быть честным патриотом России на любом, самом поганом месте.
– Ну-ну, – ободрил его Ронек. – Гаси свет.
В темноте вагона очень долго молчал Небольсин.
– Сейчас, – заговорил вдруг, – все старые договоры аннулированы. Денег ты не получишь. А почему бросают дорогу рабочие? Разве в России жизнь лучше, нежели здесь – на Мурмане?
– Она, конечно, хуже, – ответил в потемках Ронек. – Но зато внутри России появилось народовластие. Как же ты, Аркадий, этого не понимаешь?
– Они там наголодаются, – сказал Небольсин.
– Еще как! – отозвался Ронек.
Ваньку Кладова били… Это бы ничего (его не первый раз били), но никогда еще в кулаки не было вложено столько злости. Били на этот раз за политику; за то, что он вовсю перепечатывал в своей газетенке погромные призывы против большевиков; за то, что… Впрочем, мало ли за что можно бить негодяя Ваньку Кладова!
Били страшно – критик и поэт волчком кружился по снегу.
Потом поволокли, и ноги мичмана тащились по снегу, обутые в новые сверкающие галоши…
– Товарищи, – заговорил Ванька Кладов, очухавшись, – новая власть самосуда не признает. Знаете ли вы, что Ленин велел судить матросов, убивших Шингарева и Кокошкина? Карать надо, пожалуйста, но…
– Молчи, гнида! – ответили ему и потянули дальше..
Втащили на крыльцо барака «тридцатки». Красный флаг трепетал над крышей контрразведки, и долго на звонок никто не отворял. Потом двери вдруг разлетелись настежь, и на улицы Мурманска вырвалась музыка лихого чарльстона. Вышла, приплясывая, элегантная секретарша.
– В приемный бокс, – сказала равнодушно.
Рабочие и солдаты доволокли Ваньку до бокса и шмякнули на пол:
– Контра! Примите и рассудите по закону революции…
Барышня вогнала в машинку бланк на арест.
– Имя? Звание? Время? – глянула на часы. – Кто доставил?
По очереди называли себя матросы, солдаты, рабочие.
– Можете идти, – сказала им секретарша и тоже вышла.
…С унынием разглядывал мичман толстую решетку, переплетавшую окно бокса. Вытер кровь с лица. Нечаянно зачесалась левая ладошка. «К деньгам…» – привычно смекнул Ванька, и вдруг его отбросило в сторону, вжало в угол…
– Не надо! Не надо! А-а-а!.. – закричал он.
На пороге бокса стоял человек, о существовании которого на Мурмане мало кто знал. Это был человек невысокого роста, чахоточный, с длинными руками и высоким лбом мудреца. Впрочем, о мудрости его на Мурмане легенд не ходило. Но зато некоторые догадывались, что это главный палач застенка, человек феноменальной силы и жестокости… Звали его – Мазгут Хасмадуллин.
– Мазгут, – шарахался Ванька вдоль стен, – друг… Ты не смеешь! Ну скажи, ты не будешь, Мазгутик?
Рука палача вытянулась и взяла жертву за шиворот. Через длинный коридор вбросила его в кабинет для следствия. Поручик Эллен придвинул критику и драматургу стул.
– Рррыба… – сказал. – Попался в сетку? Что пьешь?
– Все пью, что дадут, – сознался Ванька Кладов.
Зубы стучали о край стакана. Вылакал. Прояснел.
– Убери Мазгута, – просил жалобно. – Не могу так…
– Прочь! – сказал Эллен, и палач тихо убрался. – С кем ты живешь? – спросил поручик далее.
– С Брамсихой, – сказал Ванька и сам ужаснулся.
– Это с усатой?
– С нею… с усатой. – И снова заплакал.
– Вот видишь, – прищурился Эллен, – какая ты подлая скотина! Я еще и не нажал на тебя, а ты уже продал честную женщину. Мать семейства и прочее.
– Так это же все знают, – всхлипывал Ванька Кладов. – Поручик, что же будет? Со мною? А?
Тонкие губы Эллена сложились в одухотворенной улыбке.
– Расстрел…
