– За что? – поник Ванька, ошарашенный совсем.
– Сам знаешь, за что… Власть Советская, а ты, сукин сын, телеграммы Керенского и Духонина к свержению этой власти из номера в номер печатаешь.
– Тогда берите и Главнамур. Всех нас к стенке!
– Вот видишь, какая ты стерва! – снова произнес Эллен со вкусом и смаком. – Я еще и не нажал на тебя, а ты уже и Ветлинского продал… Эй, Мазгут!
– Здесь я, – раздался за спиной глухой голос.
– Не надо… не надо…
– Ах, не надо? – засмеялся Эллен. – Ты, Мазгут, выйди. А то у тебя изо рта плохо пахнет. Поэту, драматургу и критику нашего края это не нравится…
Хасмадуллин покорно удалился. Эллен взял бланк ареста.
Глядя прямо в глаза Ваньке Кладову, он спокойно произнес:
– Ящик английских галет. Два пакета масла. Пулемет системы «льюис» и комплект патронов к нему… Понял?
– И?..
Не отвечая, Эллен взял вечное перо в красивой оправе и начертал в углу бланка: «На прекращение».
– И ты свободен, – закончил он.
Кладов выпрямился, заухал галошами по линолеуму.
– Галеты? Масло? Ладно – жрите… Но «люська»-то денег стоит. Разорюсь! Системы «шоша» не подойдет?
– Давай «шоша», – согласился Эллен. – Сам же потом и стрелять из него будешь. У меня он лучше сохранится. Под красным знаменем революции! – И засмеялся.
– А теперь что?
– Иди с богом… – зевнул Эллен.
Ванька Кладов вышел и вернулся, потрясенный:
– Они там… не уходят. Убьют.
Эллен накинул шинель, шагнул на крыльцо.
– Слушайте! – заявил он рабочим и солдатам, которые гурьбой стояли поодаль, выжидая. – Мурманская контрразведка всегда на посту. Смерть шпионам и врагам трудового народа! Но критика власти в свободной стране наступившей революции не является преступной и не опорочивает лиц, ее критикующих… Пропустите честного гражданина Ивана Кладова!
– Инженер Ронек, – сказал Ветлинский, выходя из-за стола, – весьма странный господин. Он требует от Главнамура того же, чего требуют и эти саботажники-рабочие…
«Начинается», – мысленно отметил Небольсин.
– Я знаю инженера Ронека как человека справедливого, господин контр-адмирал. А рабочие настаивают лишь на выполнении договорных обязательств дороги…
– Это было когда? – улыбнулся Ветлинский. – Еще при его величестве, а с Керенского денег теперь тоже не получишь. Вот и пусть рабочие обращаются в… Совет!
– Совет – безнадежная организация, – ответил Небольсин. – Я совсем не оправдываю бегущих рабочих. Но договор подписан дорогой, подписан на то, чтобы его выполнять…
– Но денег нет, – сказал Ветлинский. – Я не протестую против этого саботажа и уже выпустил приказ о массовом увольнении рабочих, которые требуют от нас расчета, чтобы ехать в любезную для них совдепию.
Это было несколько неожиданно: при Керенском главнамур удерживал рабочих, теперь он сознательно оголял Мурманск, чтобы избавиться от дорожников, настроенных большевистски…
Небольсин кратко ответил:
– Могут произойти нежелательные эксцессы.
– Возможно, – не удивился Ветлинский. – Что ж, я согласен на эксцессы, но пусть они минуют мой кабинет. Дело передано мною в третейский суд, и пусть Шверченко, как истинно революционный товарищ, и рассудит по нормам революции…
Двухэтажный дом конторы, строенный на горе, издалека дымил трубами. Наверх к нему вела обледенелая тропа. Вокруг конторы с утра собрался народ, понаехавший с двух дистанций. Совжелдор в Петрозаводске доверием не пользовался, и потому все разом нахлынули в Мурманск – на штурм твердынь Главнамура.
Когда Небольсин поднимался в гору, рабочие уже шумели:
– Когда деньги? Так и будем стоять? Околеем…
В толпе инженер заметил и Павла Безменова.
– Эх, ты! – укорил он его. – Тоже не сидится?
– Еду… поближе к яблокам, – засмеялся прораб.
– Разбежитесь все – и дорога станет!
– А что здесь нам делать? – хмуро ответил Безменов и, сняв рысью шапку, выбил из нее об колено иней. – Все, что могли, Аркадий Константинович, все уже сделали… без нас!
За этой фразой маскировался иной смысл, враждебный Главнамуру, но вступать в спор Небольсину не хотелось.
– Смотри, Павел, сам, – сказал. – Тебе виднее.
В конторе, засев за стол, он разложил завтрак, завернутый Дуняшкой в газету. Еще раз перечитал «Декрет о мире», «Декрет о земле». Потом в канцелярии спросил:
– Мне писем не было?.
– Нет. А откуда ждете?
– В Петрограде у меня осталась невеста. И – ни слова от нее… Боюсь, что она, при всей своей экстравагантности, не слишком-то понравится большевикам. Им вот декрет о мире, декрет о земле – это они понимают…
– А ведь любовь такое великое чувство! – с пафосом сказала секретарша.
– Я тоже такого мнения, – ответил Небольсин, благодарно поминая при этом Дуняшку за сытный завтрак. – Но…
И тут на всю контору раздался истошный вопль:
– Карау-ул… помо-о-о-гите!
– Кто это так орет? – испугался Небольсин, вскакивая.
– Никак, Шверченко? – засуетились в канцелярии.
Со второго этажа конторы, отчаянно грохоча по ступеням, скатилось что-то. Небольсин приоткрыл дверь. Так и есть: рабочие свергли третейский суд в лице архиреволюционного товарища Шверченко.
– Ревком бьют, – сказал Небольсин, вспоминая чесменский митинг. – И нам, чувствую, пора подумать о себе…
