– Дядя Вася, – спросил Небольсин, задумчиво наблюдая за его работой, – а где ты бережешь свои деньги?
– Да в сапоге, Константиныч, – ответил мудрый печник. – Велики ли деньги-то у меня? Мы ведь не баре…
Сказано не в бровь, а в глаз. Небольсин не выдержал и тоже завернул в контору госбанка. Там было пусто, жутковато пусто – и сразу кольнуло сердце. Боже мой! С первой лопатой поднятого грунта, через болота, поедаемый гнусом, дошел по рельсам до Мурманска, все откладывал, все надеялся… На что надеялся? И распахнулись где-то очень далеко высокие белые двери, из которых сейчас выйдет к нему… она.
– Уважаемые! – Инженер постучал в запертое окошечко. Оно откинулось, и Небольсина спросили:
– Вам, сударь, что?
– Нельзя ли мне…
– Денег нет! – И окошечко закрылось.
– Постойте, – открыл его Небольсин снова, – я вам все эти годы, как последний дурак, вносил… чтобы вы сберегли!
– Все вносили. Но денег нет.
И высокие двери закрылись вдруг, навсегда отодвинулась от него Ядвига в ее японском халате с чудовищными драконами.
– Отдайте мне деньги! – стучал Небольсин кулаком. Высунулась плешь чиновника.
– Русским языком сказано: денег нет… Нет денег!
– Хорошо. Когда будут?
– Когда не будет большевиков…
Опустошенный, сразу потеряв все, на что рассчитывал, Аркадий Константинович отправился в буфет при станции вокзала. Там в неуютных потемках, он шуршал керенками, уже обесцененными. Прикидывал – как прожить до жалованья. Решил для начала, по русскому обычаю, как следует выпить… И – выпил!
Прямо перед собой он разглядел широкую спину полковника; толстые уши, багровые от холода; массивная шея упиралась в воротник жесткой шинели. По этим ушам, по этой могучей спине Небольсин узнал полковника Сыромятева – человека, появлявшегося в Мурманске только наездами. Сыромятев, полковник генштаба и командир погранохраны полярного района от Пазреки до старинной Печенги, был очень почтенным человеком.
– Господин Сыромятев, – окликнул его инженер, – добрый день. Как здоровье отца Ионафана?
Сыромятев охотно перенес свой стакан с недопитой водкой за столик путейца, уронил бутерброд, помазанный какой-то дрянью, и ожесточенно отправил его в угол ударом громадного сапога.
– Сейчас монахом быть хорошо, – прогудел он басом. – Иисус Христос свою партийность выяснил еще вон когда! И отцу Ионафану теперь остается только ее и придерживаться…
Небольсин рассказал, как его обчистили в банке, и неожиданно Сыромятев выругал инженера:
– Аркадий Константинович, вы же неглупый человек, а несете ахинею… Какие деньги? О чем вы говорите? Да постыдитесь. Неужели вы желаете походить на всю эту сволочь, которая судьбою войны натискалась в Мурманск, словно сельди в бочку… Сейчас, дорогой мой, время думать о России, о судьбах народа, а не о деньгах!
– Поймите же меня, – слабо возразил Небольсин. – Когда человеку за тридцать, ему невольно хочется упорядочить многое в своей жизни.
– Деньгами? – накинулся Сыромятев на путейца. – Бред! Сейчас упорядочить жизнь в России можно только пулей и дисциплиной. Крепкой властью! А не подтиркой, на которой госбанк разрисовал всякие там глупые цифирки…
Они выпили водки, и Небольсин спросил:
– Вы чем-то сильно озабочены, полковник? Дела? Сыромятев надвинулся на инженера всем своим массивным горячим телом – тепло этого тела пробивалось даже сквозь грубое сукно шинели. Оглядевшись вокруг, полковник шепнул:
– С нашей границы снят замок… Граница открыта!
– Не может быть, – отшатнулся Небольсин.
– Именно так, – кивнул Сыромятев. – Вы, может, спросите, у меня, как это случилось?.. Очень просто. Еще при Керенском солдаты сорвали с меня погоны. Вытерпел. Вы же меня знаете, я не истеричная барышня. Сорвали – и черт с вами! Думаю – уйди я сейчас, на ком граница останется? Потом говорят: не барин, мол, вставай в очередь за кашей. Поверьте: я брал миску и стоял. И ждал, когда мне положат каши… Я человек очень выдержанный, меня трудно вывести из терпения.
– Ну а потом? – спросил Небольсин.
– Потом стали буянить… России для буянства показалось им мало. Пошли через границу в Норвегию – там пивная торгует. Ну, каковы норвежцы, вам рассказывать не надо. Они так поддали моим молодцам, что те вернулись в красных соплях. А я лежу и радуюсь: вот, думаю, бог наказал вас! Хоть чужая управа, да все-таки нашлась…
Сыромятев печально умолк, размазывая вино по клеенке.
– А дальше? – намекнул Небольсин.
– Дальше… Они все разбежались, бросив оружие. Я проснулся, смотрю – один на заставе. Совсем один… На такую границу – один полковник Сыромятев. А немецкие подлодки стоят на Лафонтенах. Что делать? Ушел тоже…
– А вы пытались стукнуть кулаком в Главнамуре?
– А вы думаете – нет?
– Я думаю, что – да.
– Вот именно. Я стукнул. Перед самым носом контр-адмирала Ветлинского. Но этим мерзавчикам, что засели здесь, сейчас не до границы… Только своя шкура! Только свои деньги! Только свои подштанники… Черт бы их всех побрал! А потому и говорю вам, Небольсин, от чистого сердца: не будьте похожи на этих негодяев… А на деньги плюньте, наживете.
