Нахлобучив на ухо шапку, он успел выскочить из конторы таким жиганом, что опередил даже Шверченку. Председатель мурманского ревкома наяривал следом, как козел по весенней травке.
– Милицию! – взывал Шверченко, шлепая валенками по талым сугробам. – Милицию сюда… пожарных зовите!
Толпа рабочих громила контору. Небольсин остановился, издали наблюдая, как вылетают наружу рамы. Через окна, порхая ножками, рушились в снег столы бухгалтерии. Вот, заодно с ними, вылетел в окно, еще попискивая о чем-то, и главный бухгалтер дистанции (писавший почему-то всегда гусиным пером).
Оттуда, со стороны конторы, доносились возгласы:
– Мы добьемся своих прав!
– Догоняй Шверченку… набить ему рожу!
Шверченко все это, конечно, слышал.
– Скройтесь, – сказал ему Небольсин. – Рожа вам еще пригодится… для митингов и для барышень!
И Шверченко – это новая-то власть! – так застрелял валенками до Главнамура, что только его и видели.
К месту погрома с примкнутыми штыками спешила этапно-флотская рота. Матросы еще издали обгорланивали путейских:
– Эй, костыли! Чего буянишь? Велено разогнать…
Две толпы – пестрая и чеканно-черная – сомкнулись дружелюбно, и над головами людей поплыли дымки цигарок, пущенных вкруговую. Было ясно, что рабочие отсюда не уйдут, пока с ними не рассчитаются по закону. А Главнамур вряд ли сыщет на Мурмане ту силу, которая бы смогла направить штыки против рабочих…
Именно в таком духе Небольсин и выступил сегодня на экстренном совещании, созванном при Ветлинском.
– Таково мое мнение, – закончил он, садясь.
Шверченко мстительно выкрикивал:
– Ни копейки! Захотят жрать – вернутся!
– Стыдитесь, – придержал его Басалаго. – Вы же представитель революционной власти. И… выступаете против рабочих?
– Они меня избили.
– Мало дали, – буркнул Брамсон. – Однако я вполне солидарен с мнением председателя ревкома: ни копейки им не давать. Голод – великий рычаг, им только надо умело пользоваться при всех социальных поворотах…
В памяти Аркадия Константиновича выросла тощая шея коровы и раздалось умирающее: «мууууу…» И подумалось о Брамсоне: «Не он ли вытащил из голодного Петрограда эти жуткие эшелоны с падшей скотиной?»
На столе главнамура зазвонил телефон. Контр-адмирал снял трубку, долго слушал. Молча повесил трубку. Огляделся.
– Уже разгромлена милиция, – сообщил собранию. – Теперь рабочие вооружены. Они идут сюда… Лейтенант Басалаго, вызовите караул и быстроходные катера из гавани Александров-ска. На мурманский гарнизон я уже не могу полагаться…
Даже из этого светлого зала, пропитанного уютным теплом печей, невольно ощущалось, как там, на снежной замети, копится и бушует дерзкая сила мышц, кулаков, нервов, глоток. Шверченко нашел сучок на столе главнамура и водил пальцем вокруг этого сучка, словно совершая обряд заклинания: «Жизнь или смерть?..»
– Дайте Шверченку! – кричали с улицы. – Мы его в рожу…
– Это вас, милейший! – засмеялся Брамсон, не в силах скрыть своего удовольствия. – Зовут ревком на растерзание. Раньше вот, помню, кричали, что царь плох. Теперь царя нет – кричат, что плох Шверченко… Что вы скажете?
Небольсин с трудом прятал улыбку: и смех, и грех. Контрадмирал, продумав свое решение, отшатнулся от окна:
– Пусть они (это о рабочих) вернут оружие в милицию. А деньги, согласно договору, придется выплатить.
– За что? – возмутился Брамсон. – Неужели мы уступим?
– А вы посмотрите, господин Брамсон. – И контр-адмирал через плечо показал на окно. – Отсюда хорошо видно, что на «Аскольде» набирают пары, и никто не знает, чем они могут зарядить башни! Я не берусь утверждать, что это не фугасные или зажигательные. Выдайте им деньги и не спорьте… Пусть все бунтовщики убираются прочь из Мурманска, а на дорогу будем нанимать солдат гарнизона.
Небольсин поднялся из-за стола в твердом убеждении, что дни Совжелдора сочтены. Все эти рабочие, потрясающие сейчас оружием перед окнами Главнамура, приедут завтра в Петрозаводск и как пить дать сковырнут с магистрали эсеров и меньшевиков. Но это только там (в Петрозаводске), а здесь все останется по-старому. Шверченко несокрушим, пока он нужен Ветлинскому и его окружению… Это были печальные мысли.
Тупик оставался тупиком.
Уже подъезжая к Петрозаводску, Небольсин вдруг вспомнил:
– А ведь я состою почетным членом Олонецкого общества спасания на водах.
– К чему это тебе? – улыбнулся Ронек.
– Милый Петенька, я старый петербургский яхтсмен и привык в срок платить членские взносы. Ко мне в обществе хорошо относятся.
– За что? За то, что ты в срок платишь взносы?
– И за это тоже… Но я действительно вытащил из воды одну пьяную бабу. Она так излаяла меня при этом, что я решил больше никого не спасать. Особенно женщин!.. Где мы?
Ронек посмотрел в окно:
– Кигач проехали, сейчас будет Шуйская.
