в ваш класс впервые. Мне кажется, мы могли бы дружить. У меня
дома большая видиотека.
Д.В."
О тактичном поведении я ничего не понял, зато ясно представил, какие сопли она мне предложит для просмотра.
Но вот третье письмо… третье письмо "вышибло ковбоя из седла",
как говорит Стоян после неудачного свидания с очередной практиканткой.
Длинный наглухо заклеенный конверт, а в нем согнутый втрое лист плотной белой бумаги, подкрашенный акварелью. В левом углу тушью нарисована зажженная свеча в строгом старинном подсвечнике, отбрасывающая тень на предполагаемую стену. В центре каллиграфическим почерком, будто гусиным пером, выведена строчка, взятая в кавычки и с многоточием в конце:
"Свеча горела на столе,
свеча горела…"
И все.
Если бы на конверте не было написано печатными буквами "ЮРИЮ МЕЩЕРСКОМУ", то я бы от него отказался. Просто представить себе не мог, от кого такое послание.
Весь следующий урок я сидел, как Штирлиц под колпаком у Мюллера. Всех девчонок в уме перебрал — ни до чего не додумался.
А я ведь с ними седьмой год учусь. Впрочем, не со всеми.
В конце прошлого года к нам пришла Катя Гобзева, а в этом году — две Даши:
Власик и Озмидова.
Ну, Катерина сразу отпадает. Она до сих пор, когда про себя читает, то
губами шевелит. Любая свеча погаснет. С Власик тоже все ясно.
Значит, остается Озмидова. Вот уж о ком я знаю меньше всего. Встречу на улице — не узнаю. Она после Нового Года пришла, такая маленькая черненькая в темных брюках и свитере. Борька еще брякнул тогда:
— Девка-чернавка.
А потом я болел …этим самым… эпидемическим паротитом. Короче, за тот месяц, что мы вместе прозанимались, я ее разглядеть не успел.
Следующим уроком был английский. Пол класса, роняя на ходу канцелярские принадлежности, сразу же умчалась на второй этаж. А остальные медленно потянулись в конец коридора. Последним, "дум глубоких полон", волочился я, чувствуя себя жалкой пародией на Евгения Онегина, не узнающего свою Татьяну.
Возле комнаты эстетического воспитания мне "подрезала нос" экзальтированная хоровичка "Зулейка" с выводком певчих мальков. Я невольно тормознул у открытой двери.
На стене напротив висело самое большое в школе зеркало родом из прошлого столетия. Оно провисало на веревках, как дряхлый старик на помочах. Я вошел в кабинет и встал напротив него. Зеркало было каким-то многослойно-мутным. Как будто с возрастом оно устало отражать что бы то ни было. Потому, взглянув перед собой, я увидел только смутный силуэт худого и не очень рослого парня с гривой всклоченных светлых волос.
Единственным, на чем мог отдохнуть глаз, был свитер, который Стоян привез мне со своей исторической родины: серо-голубой со сложным орнаментом на груди. И все-таки эта загадочная фраза, уже слышанная мной когда-то, такая таинственная и романтичная, была адресована именно этому хилому субъекту, отражение которого казалось полустертым карандашным рисунком.
После английского было два кошмарных урока математики (химичка заболела). Озмидова сидела в моем ряду за первым столом, не обернувшись ни разу. Для сравнения: Алиска, по Борькиным наблюдениям, поворачивается в среднем один раз в четыре с половиной минуты.
Я, не отрываясь, смотрел на толстую короткую косу новенькой, перехваченную вверху деревянной заколкой. Но, вероятно, для гипнотического воздействия глаза у меня недостаточно темные.
Математика, вообще, не мой конек. Равно как физика, химия, ОБЖ и еще четверть дюжины школьных предметов. Единственное, чему я радуюсь — это умению читать. Впрочем, этому я научился еще до школы.
Однажды я слышал, как озадаченный отец говорил Стояну:
— Послушай, мне его классная руководительница сказала, что он одаренный мальчик, с которым очень интересно разговаривать. И тут же выяснилось, что у этого "даровитого" мальчика по всем "основным предметам твердые тройки". Ты можешь мне объяснить, что это за странная такая одаренность?
Последовала долгая пауза.
— А что у него по физре?
— Точно не знаю, но, по-моему, что-то выше тройки.
— Ну, тогда все в порядке. У нас растет нормальный парень, которому не грозит истощение ранним умственным развитием.
После уроков я решил мчаться в раздевалку и так рассчитать, чтобы
столкнуться с этой Озмидовой лицом к лицу. Она же не Джеймс Бонд, должна же как-то на это отреагировать. Ну, а там посмотрим.
И надо же, нашей классной потребовались именно мои "метр пятьдесят в кепке с прыжком", чтобы привязать новую веревку к фрамуге.
Разумеется, пока я занимался цирковыми трюками со стулом на подоконнике, все наши разошлись по домам. Даже Боб. В раздевалке я встретил только Левку. Я подумал, может, у него что-нибудь узнаю, но как-то не получилось.
Тут к нам подошел парень из восьмого и говорит:
— Пацаны, хотите покурить? Гоните тогда по два рэ, у нас на Честер не хватает.
Левка отказался, а я как-то механически полез в карман и сунул ему
три монеты. Вообще, курить мне совсем не хотелось, но как-то неудобно было уходить после того, как скинулся со всеми.
