Курили в старой спортивной раздевалке, где уже второй месяц не начинался плановый ремонт. Ребята все были малознакомые, и общего разговора не получалось. А просто так дымить было скучно.
Я свою сигарету докурил почти с отвращением и пошел домой.
Когда я открывал дверь, на наш этаж пришел второй лифт, и из него
вышел отец. Так что в прихожей мы раздевались вместе.
Уже снимая обувь, я почувствовал: что-то не так! Отец расстегнул
куртку, но снимать ее не стал. Он опустился на табуретку и многозначительно молчал, ожидая, когда я окончу возиться со шнурками.
От его взгляда у меня даже холодок по спине пробежал. Хотя понять,
в чем дело, я не мог.
— И давно ЭТО?! — наконец спросил он.
— Что? — растерялся я.
— КУРИШЬ ДАВНО?!
Я быстро оглядел себя, соображая, чем бы это мог себя выдать.
Бычок, что ли к одежде приклеился.
— Ну?
Когда на меня наезжает Стоян, я злюсь на него и жалею себя.
А когда меня отчитывает отец, я жалею его и злюсь на себя.
Сейчас был тот самый момент, когда я искал возможности успокоить отца.
Ведь не мог же я ответить, что покуриваю за компанию с ребятами уже второй год.
— От тебя так пахнет, как будто ты выкурил пачку сигарет!! Ты
отдаешь себе отчет, что это значит — курить в твоем возрасте?!
Наконец все объяснилось. А то я уже подумывал о сверхъестественных силах возмездия. С Борькой мы покуривали на улице, а сегодня нас набилось в раздевалку, как сардинок в консервную банку.
Честер же не каждый день курят. Хорошо, если на Союз насобирают.
Вот одежда и пропахлась. Но, разумеется, я не стал посвящать отца
в такие проблемы. Он, между тем, не на шутку разошелся.
— Сейчас же в ванную. Все снимешь и выстираешь, а сам — под душ,
с головой!!
Направляемый железной рукой отца, я очутился в ванной и начал
неохотно стаскивать с себя свитер, надеясь, что сказанное о стирке
нужно понимать в переносном значении. Но отец бросил свитер
в таз с водой в очень даже прямом смысле произнесенных слов!
После этого он терпеливо продолжал наблюдать за моим стриптизом с высоты своего двухметрового роста. А я, между тем, дойдя до трусов, все еще надеялся на помилование хотя бы джинсов, ибо у меня они единственные. Но нет! И рубашку и джинсы постигла участь несчастного свитера. Потом отец деликатно удалился, и душ я принимал в одиночестве. Вытеревшись, я осознал, что не принес сухого белья. Натянув на себя махровый халат Стояна, я пошлепал к себе в комнату и стал рыться в шкафу. Белье нашлось без проблем, но я
озяб и стал искать что-нибудь теплое.
Шарил-шарил и на верхней полке нащупал что-то мягкое завернутое в старую наволочку.
Развернул — джемпер какой-то странный, никогда его не видел. Но мне как раз. Натянул и отправился на кухню.
Отец, убитый переживаниями по поводу моего грехопадения, жарил на сковороде картошку с луком.
— Па! — сказал я. — Ты же курил и бросил. Я тоже брошу.
Оторвавшись от сковороды, отец воззрился на меня сперва с печальным недоверием, а потом с непередаваемым изумлением.
Я было подумал, что неудачно выразился и стал судорожно подыскивать для
извинения другие слова, как вдруг отец вытянул вперед руку, в которой держал с деревянную лопатку, и спросил:
— Что это?!
Я опустил глаза и, обнаружив, что натянул джемпер не так, как надо, втянул руки внутрь и перекрутил его вокруг шеи в нужном направлении. Теперь у меня на груди красовалось два оленя с ветвистыми рогами.
— Где ты это взял?!
— ???
— Это же МОЙ свитер!
— Он в наволочке лежал. Там еще маленькие подушечки были, кукольные, наверное.
— Лаванда! Мама лавандой все белье перекладывала… иди сюда…
Он швырнул лопатку в мойку и притянул меня к себе.
— Представляешь, это мама берегла его для тебя. Ты вспоминаешь ее?
Я замялся. Конечно, я думал о маме, но нечасто. Ведь я ее не помнил.
И вдруг, неожиданно для себя, я спросил:
— Па! А откуда это: "Свеча горела на столе, свеча горела…"
— Это Пастернак. Помнишь: "Снег идет, снег идет, к белым звездочкам в буране…?"
— Помню. Это твоя… то есть моя колыбельная. Ты мне ее в детстве пел.
— Сначала — мама пела. Я — потом. А почему ты спросил?
— Просто услыхал эту строчку… Загадочную такую… А о чем это
стихотворение?
— Ну, это очень личное. Был у человека такой особый февраль.
Встречи с женщиной… любимой… при свече.
— Ты влюблялся в школе?
— Да.
— А в маму? Она ведь с тобой училась?
— Ну, не совсем со мной. Она же была младше.
— Но ты ее помнишь в школе?
— Нет.
— Почему?
— Потому что дураком был.
— А она… она относилась к тебе по-особенному?
— Мама для тебя мой школьный свитер сохранила. Вот и все, что я могу сказать.
А знаешь, у Пастернака есть строки о детстве Блока, которые тебе очень понравятся:
"Но он не доделал урока,
Упреки: лентяй, лежебока!
О детство! О школы морока!"
В свое время я их сам нашел и гордо продемонстрировал на уроке свое якобинство.
"Якобинство… якобинство…" Я вдруг почувствовал, что отец подсказал мне что-то очень важное.
— Па! Я возьму Пастернака?
— Бери. Он на верхней полке слева. Синий том. Только не лазь по шкафу как обезьяна. Возьми лестницу.
И вот я сижу над раскрытой книгой. "Зимний вечер". Восемь строф.
