Восемь раз повторяется строка из записки. И в какой-то из них разгадка.
Первая, вторая, третья…
Четвертая заставила меня покраснеть. Когда-то я так же краснел, читая в хрестоматии по античной литературе про Дафниса и Хлою.
Ну, когда они упали и не знали… что делают дальше.
Вообще-то, я уже давно знаю "Про Это", хотя отец никогда не позволял мне смотреть фильмы Д- IЗ и Д- 17. Но ведь были вечера, когда их со Стояном не бывало дома. И ничего не стоило подойти к ним с вопросом, когда они смотрели по "ящику" что-нибудь запрещенное для меня. А уж о всяких там клетках с хвостиками нам рассказывали еще во втором классе.
Что же касается моего собственного опыта, то до третьего класса я выбирал между Сонечкой и Анечкой. В пятом влюбился в Машу Берестову из девятого. Она однажды заменяла у нас учительницу по труду. В шестом целый месяц бегал с Бобом на каток, где тренировалась девочка-фигуристка. Бегал-бегал да так и не познакомился.
И ничего ТАКОГО от всех этих девчонок мне не надо было.
Просто выделиться как-то перед ними хотелось или, как у нас в классе
говорят, "приколоться". Но сейчас, в седьмом, все это казалось смешным.
Мне навязчиво вспоминалась случайная гостья отца, поставившая
ногу на край ванны, чтобы смыть грязь с чулок. Год назад ее поза казалась мне отвратительно бесстыдной, а я сам, подсмотревший ее нечаянно, — каким-то запачканным, что ли. И дело тут не только в том, что я приревновал эту гостью к отцу. Будь на ее месте Памела Андерсон или Мила Йовович мне было бы почти (почти!) также противно. Но это было год назад. Я, конечно, и теперь не коплю, как Левка, деньги на "Playboy", но листаю его не без интереса. Размышляя таким образом, я дошел до восьмой строфы.
Февраль…
Что было в феврале? И как с этим связано "якобинство", о котором упомянул отец?
Стоп! Я читал Гюго! "93 год". На спор со Стояном.
Начал неохотно. После "Воина" Золотникова показалось ужасной скучищей,
зато потом не мог оторваться. Целый день таскал за собой толстенный том всемирной библиотеки по всей квартире, даже в туалет прихватил. Именно тогда Стоян повесил там бумажку со стихами своего любимого Кибирова:
"Но вредную привычку приобрел
В ту зиму я — читать на унитазе".
Я даже в школу потащил эту книжищу. И помню, что дошел до последней главы (там они назывались " книгами "), когда на урок литературы вместо нашей Мимозы пришла какая-то необъятная пожилая дама в длинных одеждах, похожих не то на рясу, не то на мантию Венецианского Дожа.
— Дети, — сказала она мужским голосом, отчего в классе воцарилась гробовая тишина, как будто всем одновременно приказали "замри".
— Меня попросили заменить вашу заболевшую учительницу. Откровенно говоря, я полвека преподавала юным, но вполне взрослым людям. О детях я знаю только то, что они любят играть. Вы любите играть, дети?
— Да!! — заорали все хором, предвкушая даровое развлечение.
— Мы будем играть стихами, как мячиком, — продолжала Дама-Дож.-
— Зовут меня Милена Леоновна Гюнтер. Правила игры будут меняться. Вначале разминка. Я начинаю — вы продолжаете.
Услыхав какие-то глупости, вроде "приморозил пальчик" и "откуда
дровишки", я пристроился за широкой Левкиной спиной и принялся за "книгу седьмую". Рядом, уютно опустив голову на согнутые руки, дремал Боб.
"Симурдэн подошел поближе… он опустился
на колени, бережно приподнял руку Говэна
и прижался к ней губами…"
— "…Значит это кому-нибудь нужно!" — загремел класс.
Я вздрогнул и оторвался от страницы. Борька приподнял голову с пунцовым левым ухом и переложил ее на правую сторону.
— Кто это сказал?
Милена Леоновна дирижерским жестом подняла правую руку.
— Маленький принц! — пропищали девицы с правого ряда.
— Маяковский, — равнодушно изрекла Карташева.
— Умница, — умилилась Дама-Гюнтер. — А теперь…
В это время дверь приоткрылась, и показалось испуганное лицо классной
из седьмого «А».
— Ребя-а-та! — сказала она голосом кота Леопольда, но, упершись взглядом в
раскрасневшуюся Милену, тотчас же отступила в коридорную пустоту.
— Теперь, — невозмутимо продолжала литературная Матрона густым
басом. — Я прочитаю вам строки из популярных произведений, а вы назовете
мне их автора. Итак:
"Я пережил свои желанья,
Я разлюбил свои мечты,
Остались мне одни страданья,
Плоды сердечной пустоты…"
— Пушкин! — загремело в ответ.
"Нет, не тебя так пылко я люблю,
Не для меня красы твоей блистанье:
Люблю в тебе я прошлое страданье
И молодость погибшую мою…"
— Пушкин! — опять дружно крикнули все к вящему изумлению Милены Леоновны, но, впрочем, ничего не сказала:
"Я встретил Вас — и все былое…"
— Пушкин! — опять заорал класс.
Брови Гюнтер поднялись довольно высоко:
"Средь шумного бала, случайно…"
— Пушкин! — убежденно гаркнул Димка Ложкин, поддержанный уже
нестройным хором единомышленников.
— Друзья мои! Друзья мои! — взмолилась Мэтронэсса. — Пушкин — Солнце нашей поэзии, но ведь в ней есть и другие светила!
Класс обескуражено молчал.
