Отец сидел, откинувшись на спинку кресла, подняв голову и скрестив руки на груди. С соседних сидений живописно свисали на пол разнообразные составляющие нашей верхней одежды. При виде меня и Стояна он вскочил. Лицо у него было спокойное, только очень бледное.
— Так. Сидите и ждите меня. Гладиатора придется госпитализировать.
Роман, что с тобой?! Может, нашатырчику? Бери пример со своего цветущего наследника!
Я правда чувствовал, что весь горю.
В палату отца не пустили. Это была очень большая комната с двумя, как объяснил Стоян, ортопедическими кроватями, похожими на изделия из гигантского металлического конструктора. Он велел мне раздеться до футболки и засунул под одеяло.
— Итак, спартанец! Вы очутились в палате для "блатных" и "новых". Это местные "президентские апартаменты", так сказать. Потому ведите себя прилично, без соплей и воплей. Понятно говорю?
Я огляделся. Рядом с кроватью стояла какая-то железная рогатая палка. На рога были надеты бутылки с жидкостью и наброшено нечто смахивающее на длинную прозрачную макаронину. У палки возились медсестра, которую Стоян назвал Оксаной, и молодой скелетоподобный врач с печальными глазами и бровями домиком.
— Стоян, это капельница?
— Поводок, чтобы не сбежал! Капельница, капельница…
Я замолчал, закрыл глаза и даже голову к стене повернул, чтобы не спросить ничего лишнего. Стоян ведь так может ответить, что со стыда сгоришь перед девушкой. А она между тем взяла мою левую руку и стала похлопывать по локтевому изгибу, а потом кисть поворачивать из стороны в сторону.
— Господи, вены какие тоненькие. Пойду другую иглу возьму.
Представляя, как стальное острие вот-вот будет впиваться в мое тело, я стал тихо обмирать от страха, стараясь не привлекать к себе внимание доктора Дагмарова.
В это время послышалось звонкое цоканье каблучков, дверь распахнулась, и в палату впорхнула крошечная женщина в белых брюках и короткой белоснежной куртке с маленьким голубым платком вокруг шеи. Ореол серебряных волос окружал лукавое лицо Шамаханской царицы. Огромные восточные глаза. Зеленые. Ресницы до бровей и на выпуклом подбородке решительная складка дугой.
На всех сестрах и врачах была такая же одежда, но на них она смотрелась больничной униформой, а не ней, как костюм от кутюрье. И еще! Вместе с ней в комнату ворвалось дыхание моря! Мой нестандартный нос явно улавливал сложную композицию ароматов, в которой осязаемая на губах горечь морской соли была густо замешана на йодистом запахе водорослей.
— Стоян! Сердце мое! Какими судьбами?
Стоян встрепенулся и, оторвавшись от созерцания синих прожилок на моих тощих руках, бросился ей навстречу.
— На-та- ля-а! — пропел он, широко раскинув руки, как будто собирался схватить ее в объятия. — Здравствуй, царица души моей!
Крохотная женщина быстро отскочила в сторону и звонко рассмеялась.
— Нахал! Ты как меня называешь?! Забыл, как зачет мне пересдавал?! Молоко еще на губах не обсохло, а туда же! Ты что, не слышал, что я на пенсии?
Стоян картинно опустился на одно колено, ловко ухватил маленькую ручку с коротко остриженными ногтями и прижался к ней губами.
— Признаю! Учили Вы меня недоросля, Наталия Ибрагимовна, учили, и ныне коленопреклоненно благодарю Вас за то. Однако…
Тут он встал и, нависая над ней, иронично провозгласил:
— …остальное — великолепный образец дамского кокетства. Какая пенсия?! Какие Ваши годы?! "Ветка в листьях и цветах"…
— Ветка, ветка… Сучок! Особенно в начальственных глазах. Ладно. Это твой мальчик? Ты же как будто холостяк?
— Холостяк. А мальчик — мой наполовину. Отец его (кстати, профессор биолог) у твоего кабинета сидит.
— Да? Высокий, на Янковского похож? Жалко… Я думала, он с острой болью. Такой бледный. Хотела сама им заняться. Ну, поверишь, в последнее время не попадают стоящие мужики в мои руки и все тут. То бабы истеричные приходят, то "новые русские" детей с молочными зубами стали сюда приволакивать. Это мне! После тридцати лет работы в стационаре!
А ты помнишь, Стоян, это же была знаменитая тринадцатая палата.
— Антиквариат твой? Как не помнить? Особенно алкаша-академика, которого весь Физтех разыскивал. Ты ему мандибулу под местным наркозом в человеческий вид приводила, а он умудрялся матом чревовещать!
— А Гиви-красавчика?
— "Дэвушка, аромат тваей красоты сильней наркоз". Как же такое забыть. Послушай, а кому ты, стоя на табуретке, говорила: " С Атановой так говорить нельзя!" и скальпелем размахивала?
— Это был Человек-гора из правительственной охраны. Он требовал "настоящего хирурга", а меня отсылал сам понимаешь куда. Потом розы присылал на каждый праздник по числу дней, проведенных в стационаре.
— А твой… что с ним?
— Забудь!
Они помолчали недолго.
— Ладно, займемся мальчиком. Влад сказал, что Лева его смотрел и там все в порядке. А капельницу ты ему расписал?
— Распишу.
— Добавь гентомицин четыре раза и холод местно. Помнишь как?
— Помню. Полчаса и час перерыв.
