— Правильно. Учти, больше трех дней мы его здесь не продержим. Ты же знаешь Ишимова: он сюда дамочек хозрасчетных укладывает. Это просто чудо, что мы для тебя койку отстояли. А на вторую я, пользуясь случаем, своего больного положу. Не бойся, спокойный дядечка. Галкин свекр. Помнишь Галку-беленькую, кастеляншу? У тебя вот только пол мальчика, а у нее уже три целых. Ну все. Мне на дежурство пора.
Она подошла ко мне, положила прохладную ладонь на лоб.
— Как звать тебя, рыбка моя?
— Ю-у-ра…
— Юрасик-карасик. Температура у тебя, милый. Но ничего, не смертельно. С таким дядькой пройдешь все огни и воды и жив останешься. Не ленись, держи лед у щеки, сколько положено, я пойду сейчас вниз, отца твоего успокою. Как его звать?
— Роман Ильич.
— Стоян, зайдешь ко мне с картой. Я сегодня на сутки.
Она помахала ему рукой, потом засунула кулачки в карманы и исчезла за дверью.
В это время Оксана уже приготовилась использовать по назначению новую иглу. Большие серые глаза ее были очень серьезны, лицо — строгим, но при этом она ласково называла меня "зайчиком", "котенком" и даже "ласточкой". То тут, то там она пережимала мне руку дурно пахнувшим резиновым шлангом и заставляла сжимать и разжимать кулак. Наконец не выдержала и жалобно позвала:
— Стоян Борисович! Подойдите сюда, пожалуйста. Вены очень тоненькие и ходят туда-сюда. Боюсь проткнуть.
— Ладно. Давай я сам.
— Может, катетер поставить, чтобы завтра не мучить?
— Обойдется.
Подошел, еще раз протер мою руку ваткой со спиртом и с размаху воткнул в нее иглу с таким видом, как будто проделывал это на бесчувственном бревне. Молча закрепил ее пластырем и сказал Оксане елейным голосом:
— Оксана, радость моя, я там все расписал, сделав поправку на его цыплячий вес. Но метрогил давай в полном объеме.
— Может, вы посидите здесь немного, Стоян Борисович? А то мне еще две капельницы ставить.
— Посижу. Ты только лоток мне оставь, мало ли что.
Он покрутил колесико на макаронине и стал считать капли.
— Стоян, что такое метрогил?
— Дезинфектор… Трихопол…
— Трихопол?!! Но ты же его тете Клаве приносил, когда у Дезькиного щенка болел живот!
— Святая истина. Это лучшее средство для лечения кутят.
Я надулся и повернул голову к стене, но лежать неподвижно на спине было очень неудобно.
— Стоян! Папа придет сюда?
— Придет! Придет! — он уже оставил капельницу в покое и теперь пытался аккуратно завернуть в полотенце круглую грелку со льдом, похожую на детский берет с помпоном.
— А где он сейчас?
— Беседует… наверное… с Натальей Ибрагимовной.
— Так долго? Обо мне?
— Еще чего! О прыще таком! У них один общий конек — наука. Держи лед!
— Какая наука?
— Господи! И была же возможность воспользоваться моментом и зашить тебе рот!
— А разве папа понимает что-нибудь в зубах?
— Что значит "понимает в зубах"? Прямо, как о лошадях! Ты хоть знаешь, в каком отделении лежишь?
— Не-е-е.
— В отделении челюстно-лицевой хирургии. Представляешь, какая здесь требуется ювелирная работа? А Наталья Ибрагимовна была здесь ведущим хирургом.
— Но она же такая маленькая!
— Да, маленькая, зато хирург — большой.
— А наука?
— Что "наука"? У Натальи диссертация о новом методе лечения воспалений, а Роман физиолог. Ну, куда, куда ты лед прикладываешь?!
— Какой новый метод?
— Такой, который только что на носу у тебя лежал.
— Ледяной?
— Лечение холодом. Успокоился?
— Долго они будут это обсуждать?
— Откуда я знаю. У нее в диссертации собрано двадцать определений процесса воспаления. Тут главное, чтобы они на семнадцатом не застряли. Там, где говорится о воспалении как о двигателе эволюции.
— Революции?!
— Все! Молчи! На тебя учение об эволюции не распространяется!
— Ну что ты злишься?! Здесь холодильник рычит, как бульдозер. Я и не расслышал.
— Кстати, когда капельницу уберут, а я уйду, сам будешь брать лед из морозилки. Я тебе свои часы оставлю, жабеныш щекастый.
— И книжку какую-нибудь!
— Еще чего! Об этом пусть отец позаботится. Ты еще телевизор попроси из дома притащить.
— А тот, что здесь, разве не работает?
— Это приманка, вроде блесны.
— Для кого?
— Не-е-т! Сейчас попрошу Оксану вколоть мне димедрол, а то у меня крапивница от твоих вопросов появляется!
Я обиделся и замолчал.
Холодильник выключился, и стало тихо.
Первым нарушил молчание Стойко. Он вытащил иглу из одной бутылки и воткнул ее в другую. Потом приволок к кровати стул, уселся на него и вдруг заявил:
— Нуте-с, Юрий Романович! Самое время снять с вас признательные показания. "Колись", друг мой, как это тебе удалось сломать зуб?
Я криво улыбнулся. Очень криво.
— Шарфик… — сказал я и тут же почувствовал, что меня мутит.
— Стоян, меня тошнит!
— "Спокойствие, только спокойствие!" Дыши глубоко и медленно. Давай вместе вдо-ох, вы-ы-ыдох…
Он слегка приподнял мне голову и поставил на грудь лоток, похожий на дольку ореха кешью.
— Ну, как?
— Лучше.
— Тебе действительно нехорошо, или ты так уходишь от ответа? Каким это шарфиком ты бредишь?
— Не мучай меня, Стойко! И вообще, имею я право на личную жизнь или нет?
— Зуб даю… имеешь! — засмеялся мой следователь и переставил лоток на тумбочку.
