Если бы отец велел мне вставать, я бы точно повалялся с полчасика. А сейчас мне, наоборот, захотелось подняться. Назло себе я полежал несколько минут, спустил ноги на пол, вспомнил, что оставил одежду наверху и опять залез под одеяло. Мало ли на что нарвешься, если заявишься непрошеным. Как говорится, не буди лихо, пока оно тихо.
Я имею в виду Стойко.
Спать я, вроде бы, не хотел, но когда закрыл глаза, мысли мои стали путаться. Они походили на клубки разноцветной пряжи в плетеной корзинке моей кузины Марго.
Когда я пробовал закончить какую-нибудь мысль, она, как нитка, цеплялась за другую, безнадежно путалась и схватывалась узелками.
О чем я думал ночью, когда топал вверх по лестнице? Ну что у меня за память! Вот у Гени память! Он целую книгу о Древнем Востоке написал. Восемьсот страниц. А я прочитал ее, как Писюк, который шрифт текста на дискете не понимает. Вообще живу, как амнезированный.
Папа все время спрашивает: "Ты помнишь маму, ты помнишь?"
Я повернулся на другой бок и вдруг заплакал. Отчего? Не знаю. Все так странно было в эту ночь. Стоян и дядя Сурэн плакали от детских обид. Папа чего-то боялся, а потом был пьяным и болтал какие-то глупости.
И почему Илья сказал в Миатиде:
— С папой хорошо, а с мамой было бы лучше.
Откуда мне знать, как было бы!
До- ста- ло! Поплыл! ДО-МИ-СОЛЬ! Нет" ДОСТАЛЬ! Позади меня с грозно поднятой дирижерской полочкой стоит Аза Марковна Досталь!
— Мещерский, опять не в ноту со всеми!
И толкает меня палочкой!
Ужасная палочка… дрянь… палка какая-то!
Вижу лист нотной тетрадки и на нем… хвостатые ноты на английском языке!
O, my papa
To me he was so wonderful
O, my papa
To me he was so good.
No one could be
So gentle and so lovable
O, my papa,
He always understood…
НЕ НАДО МЕНЯ ТРОГАТЬ!
ЭТО Я КРИЧУ!
Я ПЕРВЫЙ РАЗ КРИЧУ " МАМА"!
Открываю глаза. Надо мной склонился Стоян с красными, как
у кролика глазами.
— Старик, — просительно говорит он, держа в охапке мою одежду. — Махнемся не глядя.
Наконец в последних числах января грянули морозы, а с ним пришли снегопады и метели. И хотя в тот злополучный день я не только прослушал прогноз погоды по "Эху", но и посмотрел на термометр за окном своей комнаты, все равно помчался в школу, как всегда, без ненавистного шарфа. Я не переношу, если что нибудь сжимает мне шею, и потому никогда не застегиваю верхних пуговиц на рубашках, а шарф, который заставляет меня носить отец, постоянно стаскиваю с себя на улице и запихиваю в рюкзак. Стоян, кстати, тоже не любит тугие воротники, а галстуки называет удавками. А вот у отца все пуговицы застегнуты и коллекция шарфов, начало которой было положено еще в студенческие годы, в шкафу не скучает. Зато шапок он не носит. Я в этом году тоже попытался пофорсить без шапки, но такую взбучку получил, что теперь натягиваю ее до самых плеч. И все, видите ли, из-за того, что у меня "гланды", и я болел фолликулярной ангиной! Болел! Один раз! В пятом классе! Правда, долго…
Увидав, что на улице мороз под двадцать, а мой шарф мирно дремлет на вешалке, отец рассвирепел и принес его в школу.
Там он остановил какого-то дебила и попросил его позвать меня. Дебил вместо того, чтобы просто сказать: "Мещерский, тебя ждут внизу", провозгласил:
— Мещерскому отец шарфик принес!
Я уже тогда почувствовал, что добром это не окончится.
Итак, я рванул с четвертого этажа вниз, а за мной с визгом посыпались по лестнице все наши гусыни во главе с Алиской. Отец и Стоян пользуются у нее "умопомрачительным успехом" в прямом смысле этих слов.
Это была картина!
Суровый двухметровый отец, задрапированный роскошным канадским шарфом, без слов протянул мне нечто весьма напоминающее ошейник для комнатной собачки.
— Спасибо, па! Ты прямо как МЧС! — развязно продекламировал я, вполне сознавая, что это юмор висельника. Но что было делать?! Девчонки уже окружили нас, и в глазах их явно прочитывался хищный охотничий интерес к происходящему.
Отец на мою реплику не отреагировал, только брови его поползли вверх.
Схватив злополучный шарфик, я растолкал девиц и рванул наверх. И все-таки им удалось нагнать меня на площадке четвертого этажа у актового зала.
— Мещерский! Ну, что же ты так?! Поговорил бы с отцом подольше! И повезло же тебе с твоими взрослыми! Живешь в окружении секс-символов. У меня бы точно развился Эдипов комплекс.
— Так это у тебя, — прогудела начитанная Карташева. — Мещерский же не может жениться на мужчине.
Вот с этих слов и началась цепная реакция неприятностей.
— А че не может? Голубым можно.
Это сказал Жбанов из седьмого параллельного — жуткий прыщавый тип, похожий на борца сумо.
Сказал и загоготал, разинув пасть, в которой могли бы поместиться не тридцать два, а все шестьдесят четыре зуба. Возле Жбана крутилось несколько парней из его класса и какие-то старшеклассники. Наших рядом не оказалось, а заткнуть пасть этому черноротому нужно было срочно.
Конечно, хорошо было бы иметь Левкин рост и Борькины кулаки, но характер тоже вещь не последняя. Потому, не секунды не медля, я процедил сквозь зубы:
— Брысь, недоумок! — и пошел прямо на него.
