Отец подтянул какие-то струны, посидел немного в тишине и чуть ли не шепотом запел:
«Шумный вечер затихает,
Шепчет ночь: «Молчи, молчи!»
Время медленно сгорает
В тонком пламени свечи.»
Тут вернулась на свое место моя соседка, которая ненадолго исчезала. Она принесла с собой тонкую книжечку. Я посмотрел на ее затрепанную обложку и понял, что такая книга всегда лежит у отца в кабинете на столе.
— Хочешь посмотреть? Это буклет с работами того скульптора, о котором говорили. Тут и стихи есть. Вот то, что поют.
«Свет живой — моя отрада
В пору холода и тьмы,
Пусть хоть тени наши рядом,
Если даже порознь мы.»
Я с детства помнил все картинки в этом буклете. И теперь, наконец, связал в своем сознании «Мальчика со скрипкой» и «Маргариту», о которой тут говорили, с этими картинками. Там еще «Кобзарь» был, «Шевченко» и моя любимая «Голубая фигуристка», хрупкая девочка на коньках. На стихи я внимания не обращал.
«Вот огонь пришел в смятенье
Вот уже почти погас,
Исчезают наши тени,
Будто разлучая нас!»
Отцу многие подпевали.
«Тают свечи, тают свечи!
Погружают в сумрак дом,
Так давай для нашей встречи
Свечи новые зажжем.»
Свет в аудитории погасили. Живой огонь свечей выхватывал из темноты отдельные лица. И среди них было папино.
До этого года я знал своего отца застегнутым на все пуговицы и несокрушимым духом. Потом понял, что бывают минуты, когда он становится беззащитным и сам нуждается в помощи. Я всегда удивлялся, зачем он так часто напоминает мне о маме? Хочет, чтобы я хоть что-нибудь вспомнил он ней сам, а не только по его рассказам?
Потом понял, что все его «ты помнишь маму?», «ты помнишь хотя бы что-нибудь?» не для меня он говорит, а каждый раз перед мамой оправдывается, что случайно жив остался. Дескать, я твое место в жизни сына не занимаю.
А если занимает? Мне никого, кроме него, не надо. Но если уж так случилось, что толку каждый раз напоминать, что я кто-то вроде инвалида детства! Слава Богу, я уже не ребенок, мог бы мне отец и об этих друзьях своих рассказать, и о тайге, и о скульпторе.
Вдруг рядом со мной появилась взлохмаченная голова Стояна.
— Эй, корнишон, ты что загрустил? Этим завидуешь забуревшим? Так они уже на семена пошли, им только и осталось, что вспоминать, как они в одной банке толкались.
А ты еще меньше цветочка, и все твои воспоминания впереди. А пупырчатый?
Он присел рядом. И тут я впервые обратил внимание на то, что в комнате появились пустые места.
— Ты вот что, Юрчик-огурчик, если захочешь уйти пораньше, то уходи, только сбрось мне «эсэмэску», как добрался. Ладно? А я с Романом до конца побуду, подстрахую. Пусть хоть сегодня «с расстегнутым воротом» побудет. А то вечно душа в бронежилете.
Я кивнул, опасливо озираясь на соседку. Но она, к счастью, шепталась с кем-то справа от себя.
Стоян ушел, а я стал ожидать удобного момента, чтобы улизнуть домой. Хотелось поскорее выйти на улицу и наглотаться холодного влажного ветра, который уже начинал пахнуть горькими ивовыми почками. И было мне грустно и одиноко.
Через пару месяцев Боб уйдет в свой колледж, Левка — в школу с экономическим уклоном. А я еще два года буду высиживать за школьным столом, получая в четверти пару-другую нестабильных пятерок по гуманитарным предметам и кучу стабильных трояков по всем остальным.
И что нас тогда будет объединять, «друзей детства»? Пиво, «сеть», сигареты, дискотеки и 103,7 Fm «Максимум»?
С девицами своими они меня уже не знакомят. Стесняются. Меня. А я прячу от них Маркеса и Куэльо. Последнего я, правда, и от отца прячу, потому что он говорит: "Это слишком банально".
Борька, друг мой закадычный, все чаще заявляет мне:
— Пора уже думать, как деньги станешь зарабатывать, а ты все с детками в хоре поешь и сказочки свои пишешь.
Не вечный же твой батька, ученые мужики сейчас долго не живут. Мой вот и то на пенсию по инвалидности уходит. На его пособие я «Пепси» не выберу.
Но ведь и я постоянно стал думать об этом ужасе…что все не вечные. И с каждым человеком уйдет его вселенная. Когда я… уйду, кто узнает, что Богородица на иконе смотрела глазами моей мамы, что однажды в Меатиде всем на удивление расцвели на заре заморские ночные цветы и впервые встретились с солнцем, и что мой папа — заслуженный профессор Мещерский — умывал меня по дедовскому обычаю через дверную ручку, чтобы не мучили меня в детстве ночные кошмары. И про Илью не узнают, который вырезал мне в Меатиде шкатулку из старинного корабельного бруса, выброшенного в шторм на Азовский берег. И как я тайно был влюблен в историчку «Золушку», ученицу милого моему сердцу «Айболита»-Вячеслава Николаевича. И в безвозвратном прошлом останется наше со Стояном примирение, когда он все-таки принес мне стакан воды.
И Дана…Кто вспомнит о Дане и ее маме, похожих на чудных перелетных птиц?
Моя кузина Марго говорит, что это гордыня.
Но ведь я хочу, чтобы не обо мне помнили, а о том, кого я любил и чему был свидетель. Впрочем, это тоже, вероятно, нескромно и эгоистично…
