Моей соседкой оказалась очень приветливая и о-о-очень любознательная дама. На все ее вопросы я отвечал весьма невразумительно. Однако она все же выяснила, как меня зовут. Что же касается Стояна, то, кем он мне приходится, дама так и не разобралась. А на вопрос, где он работает, получила дебильный ответ: «Где-то в медицине…»
После этого она перестала меня допрашивать и принялась уже безо всяких разговоров заполнять мою тарелку разнообразными продуктами питания.
Я отбивался, как мог, и из-за этого пропустил, как папе что-то дарили и он на это реагировал.
Очень скоро я почувствовал себя лишним на этом «празднике жизни» и окончательно решил исчезнуть. Но в это время входные двери пробкой заткнули какие-то организованно орущие люди.
Отец повернулся в их сторону, встал, брови его поднялись, рот раскрылся для улыбки, а руки для объятий:
— Ребята! Вы?!
— Мы, Ромас, мы! Почти вся третья группа. Даже Ваську вытащили из Владивостока! Вместе с неводом, неведомой в столице рыбкой и «тиной морской» в виде монографии.
«Васька» оказался огромным рыжим человеком. Пониже отца, но раза в два шире. В руках он держал зачехленную гитару.
Заводилой, впрочем, был не он, а очень подвижный невысокий кучерявый человек. Если бы не седина в волосах и резкие складки от носа к пухлым губам, я принял бы его за «тина».
— Внимание, господа! — сказал он, когда все его спутники перецеловались с отцом, и их рассадили за столом.
— Эта братва — наш боевой экипаж, третья академическая группа.
До распределения по кафедрам мы всегда были вместе: картошка, Биостанция на Белом море и все такое. Ромка был такой же бузотер, как все, «заслуженным профессором» от него еще не пахло.
— Сосиской копченой от него попахивало, — засмеялся кто-то из женской составляющей папиной группы. — Он сосиски нас научил над костром жарить. На «тычке», прутике таком заостренном.
— Да, да. Это еще в прозвище пытались как-то обыграть, но не получилось. Вообще, с этим долго никак не получалось. С прозвищем я имею в виду. Имя такое, что сразу на цитату из «Онегина» тянет, а из фамилии получалась кличка какая-то уголовная — «Мещера»! — это сказал кучерявый папин сокурсник, профессор Чепуров.
— Ми-и нуточку! — вдруг раздался голос того старика, который был знаком с моим дедом. — Мещерские — княжеский род, а «мещера» — тюрконизированные финские племена, молодой человек.
— Sorry! Sorry! — высокочтимый оппонент, мы этого не знали, к сожалению, до последней минуты. Но выход из положения все-таки нашли. К нему из Вильнюса знакомый приехал и спрашивает: «Как мне найти Ромаса Мещерского?»
Вот потому для нас он «Ромас». А Ромас, копченая сосиска и гитара у костра — это было так же естественно, как «ромале» с шатрами и кибитками.
Гитару он, правда, носить собой отказывался из-за ложной скромности.
Тогда мы купили гитару в складчину и таскал ее безо всякого стеснения Василий Михайлович Боровских, по нашему «Боровик».
— Господи! — воскликнула моя соседка. — Это же известный альголог! У него прекрасная монография по водорослям Охотского моря!
— А теперь, — продолжал отцовский однокурсник, — когда мы узнали, что в сорок пять молодых лет ты, Ромас, дошел до жизни такой, что на тебя тут коллективные моления устраивают, мы решили привезти тебе «мертвой» и «живой» водички, чтобы в чувство привести.
Тут двое из пришедших — высокая смешливая женщина со стрижкой под Хакамаду и важный лысоватый коротышка в каких-то телескопических очках — поднесли отцу на маленьких подносах две затейливые кофейные чашечки без ручек с какими-то напитками.
— А что после этого произойдет — сами увидите, — заключил свою речь самозванный тамада.
Все притихли.
— Интересно, что в них может быть? И почему такой маленький объем? — прошептала моя любознательная соседка. — Не чашки, а тигли какие-то. Миллилитров на двадцать, не больше.
Отец торжественно выпил все, что ему предложили и …засмеялся. Вот уж не представлял, что отец может беззаботно смеяться …в такой обстановке. Края губ у него стали белыми. Так вот он вытер их не платком, а тыльной стороной ладони, за что обычно доставалось и мне, и Стояну.
— Скорее всего это похоже на молочный ликер и молоко… — задумчиво сказала моя соседка.
В это время знаменитый рыжий и толстый ученый Боровских расчехлил гитару и вручил ее папе.
— Давай, Ромка! На этой гитаре, кроме тебя, никто не играл. Я зачехлил ее двенадцать лет назад…
Отец, конечно, не сразу стал играть. И какое-то время, пока отец осматривал гитару, подкручивал колки, почти прислоняясь ухом к струнам, все в комнате перекликались с пришедшими, потому что многие давно знали друг друга, только долго не виделись.
Потом отец снял пиджак, галстук (!), воротник на рубахе расстегнул и взял несколько аккордов.
Все притихли.
— Ребята, с чего начнем?
— «Бригантину» давайте!
— Нет! Эту. эту… «кто любит, тот любим»! Господи, начало забыла! И название! Андрюша! Чепуров!
Вспомни:
«Волк, исполненный очей»
Тот, к кому обращались, просьбы не расслышал, но другой начал напевать:
— «Под небом голубым…»
Несколько голосов поправили его:
— «Над небом…над небом» — это же райский сад!
