— Нет, давайте «Подари мне Анри Руссо треугольное колесо…»
…А что тогда от «молодого Пикассо»?
— Не помню, не помню, но точно знаю: «раму мне одолжи Сера…»
И тут многие закричали хором:
— «остальное лежит в сара-Е!»
Наконец папа запел. У него был глубокий мягкий и выразительный баритон. И очень точный голос. И пел он все, что его просили. Правда, в его исполнении слышны были только первые строчки каждой песни. Потом ее подхватывали другие, и отцовский баритон сразу же терялся в этом нестройном хоре. Но потом он как бы выныривал на поверхность и вел за собой остальные голоса.
Изо всех песен я узнавал только те, что пел Булат Окуджава и пару шлягеров Макаревича. Это благодаря Стойко.
Наконец папа окончил петь и прислонил гитару к стене.
Тут все опять зашумели и стали вспоминать всякие забавные истории из студенческой жизни. Большинству они были понятны и интересны, а мне, по правде сказать, стало скучновато. Понравился только рассказ Чепурова, как они с отцом решили проверить, «чего стоят как мужики». Сдали все экзамены досрочно и отправились с геологами на Дальний Восток в такие места, где даже аэрофотосъемок не делали. Надо же! Тогда отцу было лет на пять больше, чем нам с Борькой. Разница, конечно, приличная, но я сейчас двадцать килограмм километр протащу и сдуюсь, а отец по сорок сутками таскал.
У нас в старом альбоме есть несколько снимков, где отец в накомарнике с поднятой сеткой стоит, голову запрокинул и изо мха воду в рот выдавливает. Еще есть фотография медвежьей лапы, рядом с которой лежит геологический молоток. Я думал, это снималось во время обычной студенческой практики и не относился к фотографиям серьезно. А теперь мне было очень интересно слушать, как Чепуров рассказывал об экспедиции. Обидно только, что не от отца я это узнаю.
Оказывается, вертолет с геологами в ущелье рухнул, их долго найти не могли, и они еле живы остались. Голодали. Потом отец оленя застрелил, а донести до лагеря не мог, сил не было. Тогда его напарник — бывший заключенный Феликс — вырезал у оленя кусок печени, нашпиговал жиром и сказал: «Ешь, нас ждут!» Папа съел. Без соли! Сырую! После этого они тушу разрубили на части и полдня тащили к лагерю.
— После этой экспедиции я на геологический перевелся. Не мог без «поля», — закончил рассказ Чепуров. — Ну а Роман у нас универсал: он и в кабинете не заблудится, и в «поле» не пропадет!
Все рассмеялись, а потом притихли.
— Тихий ангел пролетел… — прошептала моя соседка.
— Теперь, после «Фонарей» этих «разбитых», говорят: «Мент родился», — поправил ее кто-то рядом.
И вдруг кто-то сказал:
— Давайте помянем Олега.
Этого человека знали, очевидно, только в папиной группе, потому что даже Коля и Александр Петрович, которые рассылали приглашения всем, кто работал или был знаком с папой, ничего о нем не слышали.
Коля сразу забеспокоился и стал спрашивать:
— Вы о ком? Разве в вашей группе был Олег?
— По большому счету — был. Его с нами Ромкин литовский друг познакомил. Скульптор это. Олег Борисович.
— Он был не только скульптором. Там правильно под крестом написали: «скульптор, поэт, музыкант…»
— А ему могло не понравиться. Мог почудиться намек на дилетантство: «и швец, и жнец, и на дуде игрец…»
— Ну, это если бы при жизни. А мне безумно жаль, что так мало людей слышало его песни.
— Все! Довольно! — вдруг как-то очень нервно сказала та, что была похожа на Хакамаду. — Сегодня не тризна по Олегу. Сегодня Ромкин день рождения. А, вообще, мне кажется, Олег любил Романа больше всех.
— А ведь они и родились в один день, вы не забыли?
— Ну да! Ну да! Мы же однажды отмечали их дни рождения в мастерской на Маросейке! Вошли в подвал, открыли дверь и замерли. Темнотища, а где-то вдалеке что-то белое, сияющее. Втянулись внутрь и застыли, как перед видением. Маргарита летит над Арбатом на бал к Воланду. Волосы у нее ветлами развеваются, и глаза колдовские…
А Олег рядом стоит со свечой в руке. Потом он пошел нам навстречу, обогнул станок, и Маргарита вдруг тенью за ним по стене заскользила.
Мы молчим…
— А «Мальчик со скрипкой» уже был?
— Был …был…и «Суд иегемона».
— А как мы там помещались в том подвале? В большой комнате сплошные станки и работы, а маленькая узкая, как пенал.
— Все помещались, вся группа! А я даже спал один раз на кушеточке из ящиков под солдатской шинелью.
— И не ты один, — добавил кто-то ревниво.
— А помнишь, как он всех обнимал? Просто вбирал в себя.
И все чувствовали себя так свободно. Никто не стеснялся: и пели, и стихи какие-то свои читали. И он искренне всеми восхищался.
— Ребята! Ребята! Сегодня Ромкин день. Ближе к делу! Здорово мы все-таки тебя подловили, Мещерский! Премудрый ты наш пескарь.
— Да, — засмеялся отец, — наживку я взял славно.
Потом встрепенулся.
— Послушайте, у нас свечи найдутся?
— Да, свечи! Свечи! — заговорили все разом. — Неужели забыли?
— Не забыли! — с досадой сказал профессор Боровских. — Ну что вы галдеж подняли! Чашки Петри давайте.
— Все помнят «Тени при свечах»? — спросил отец и опять взял в руки отложенную было гитару.
— Помним! Начинай, а мы поддержим.
