– И не проси! Ты чего тут наворотила? Человека оскорбила, в грязь втоптала, можно сказать. Тоже, корчит из себя мадам Помпадур! Народом помыкает! Распоясалась, на хрен! А ты вспомни, вспомни, кто ты сама есть!
– И кто же, кто же я есть? – напрягаясь, как на очной ставке в ментуре, частила Марь-Сергевна. – Кто, кто?!
– Известно кто. Жлобиха. Лошара конченая. Ты кем была, пока тебя хозяин не подобрал, дуру набитую? Ты, сучка, просроченными кормами для животных торговала на рынке в Ступино. А до этого – во Фрязино. А до этого в Шатуре…
– И что в Шатуре? Что в Шатуре?!
– Знаем мы, что в Шатуре!..
Подлая Варварина многозначительность сводила Марь-Сергевну с ума. Наверняка в этой самой Шатуре ничего, принципиально отличного от того, что имело место в Ступино с Фрязино, не было. Но интонационно Варвара подавала дело так, что в голову невольно приходили самые ужасные мысли. К примеру, Рыба-Молот (мужчина не с самым богатым воображением) сразу же представлял Марь-Сергевну в роли главаря шайки, торгующей человеческими органами. Были и промежуточные варианты – владелицы мотеля, где происходят убийства семейных пар, и каннибала-одиночки. Но вариант с бандершей нравился Рыбе больше всего.
На Шатуре Марь-Сергевна, до этого пытавшаяся держать себя в руках, ломалась, и аристократический лоск слетал с нее, как шелуха с лука.
– Да как ты смеешь, тварь! – сипела она, непроизвольно сжимая и разжимая пальцы.
– О, клешнями засучила, – веселилась Варвара, комментируя хватательные движения своей врагини. – Видать, задело за живое!
– Сука! – бессильно взывала к небесам Марь-Сергевна. – Поговори мне, сука! Вылетишь отсюда, как пробка из бутылки!
– Ага! Еще неизвестно, кто вылетит!
– Ты вылетишь, ты!
– Ой, не я! Ой, не я!
– Все мужу расскажу! Он тебя испепелит, гадину!
– Еще неизвестно, кого первую испепелит…
– Тебя, муху навозную, тебя!
– Смотрите-ка, кто разговорился! – Варвара заносила руки над головой и тыкала в Марь-Сергевну сразу всеми десятью перстами с облупившимся красным лаком на ногтях. – Аристократка духа, на хрен! Ты давай еще, родственников своих приплети. Французских, мля!
– Не трожь моих родственников, мразь! Они не тебе чета, шлюхе подзаборной!
– Родственников – в студию! Пусть докажут родство с документами в руках. А нет документов – так и не пи…ди! Иди вон, краеведам местным свои басни рассказывай, может, они поведутся.
– Убью тебя!
– Ха-ха!
– На куски порубаю и собакам скормлю!
– Хо-хо!
– Живьем в землю зарою!
– Хи-хи…
Впрочем, такие лобовые столкновения (к вящему неудовольствию домашних) происходили чрезвычайно редко: после нескольких рубок с сомнительным для себя исходом Марь-Сергевна встреч с Варварой старалась избегать. И, едва завидев где-нибудь в конце анфилады или балюстрады силуэт ненавистной экс-кассирши, резко меняла траекторию движения. Она даже научилась телепортироваться, если вдруг вероломная Варвара заходила к ней в тыл со спины. Но телепортации эти были, как правило, неудачны: неопытная Марь-Сергевна улетала слишком далеко. В самый глухой конец поместья, к одному из озер. Или на рукотворный Монблан. С Монблана она звонила егерю Михею, чтобы тот, – негодяй, говно говна,
Однажды, правда, ему пришлось сменить гольф-кар на нормальную машину: телепортационный черт занес Марь-Сергевну в Москву. И не куда-нибудь, а на самую верхотуру памятника Петру скульптора Церетели. Приехавший через пять часов на место события Михей застал там мечущуюся в гигантских парусах Марь-Сергевну, МЧС, ГИБДД, пожарных, службу аэронавигации и несколько телевизионных групп. Операция по спасению, освидетельствование и прочие формальности заняли еще какое-то время, после чего Марь-Сергевна была отпущена.
