Подавленная произошедшим, она взяла с Михея слово, что тот никому не расскажет о ее злоключениях, и Михей вроде бы это слово дал (за прибавку к зарплате лишних двухсот долларов). Но жертва оказалась напрасной: сюжет с Петром и Марь-Сергевной, его оседлавшей, прошел по большинству каналов в рубриках «Чрезвычайное происшествие». Телевизионной этики хватило лишь на неразглашение великой олигархической фамилии, но намеки на нее были так прозрачны, что любой мало-мальски информированный человек моментально бы понял, о ком именно идет речь. А желтая пресса вообще вышла с заголовками «Жены олигархов бесятся с жиру». К заголовкам были присобачены несколько – отвратительного качества – фотографий с места трагедии: Марь-Сергевна в одном прозрачном пеньюаре, в одной туфле (вторая сгинула при телепортации), без лифчика, без макияжа, с китайской дешевой заколкой в волосах – похожая одновременно на бегунью Мастеркову и на режиссера Галину Волчек. Мастеркова хотя бы подходила по возрасту, но Галина Волчек – это было слишком!.. Проплакав ночь, Марь-Сергевна два дня кряду истово молилась в домашней церкви преподобному Сергию Радонежскому и Николаю-Чудотворцу, чтоб о столь неприятном факте и его СМИ-последствиях не узнал муж. На это известная своей афористичностью старшая горничная Анастасия сказала: «Одной рукой Богу молится, а другой – в жопе роется». И со смаком сплюнула.
Проскочить на дурик молитвы смогли бы – Панибратец, в силу своей исключительной занятости, телевизор не смотрел вовсе. А если и смотрел, то только два бизнес-канала: ненашенский «Bloomberg» и нашенский РБК.
Понятное дело, дурик не сработал.
Слишком много народу числилось у Марь-Сергевны в «доброжелателях». Варвара – первая. Видимо, она и настучала тестю о скандальном случае с его женой (с соответствующими уничижительными комментариями). Панибратец затребовал все материалы по делу, несколько часов изучал их, а потом пригласил Марь-Сергевну к себе в рабочий кабинет. Весть о приглашении разнеслась по поместью с быстротой молнии. И вся свободная от хозяйственных дел челядь, вооружившись банками, стаканами и кружками, прильнула к стенам кабинета. Привилегированные места, как водится, заняли: воспитательница младших детей Нинель Константиновна, старшая горничная Анастасия (прихватившая на всякий случай веник с совком) и семейный доктор Дягилев – с фонендоскопом наперевес.
– Нуте-с, моя дорогая, – вполне миролюбиво, лишь с некоторой горчинкой в голосе начал Панибратец. – До меня дошли слухи о прискорбном случае, имевшем место быть третьего дня в самом центре столицы.
– Произошло досадное недоразумение, мой дорогой, – ответствовала Марь-Сергевна. – Казус, если можно так выразиться… Я и сама хотела рассказать вам… Чтобы мы посмеялись вместе…
– Что же не рассказали?
– Не успела. Меня, видимо, опередили?
– Видимо. – Горчинка в голосе Панибратца перешла в горечь.
– Представляю эти комментарии, дорогой мой!
– Нет, вы их не представляете, моя дорогая.
– А вам не кажется, что, мы окружены недостойными людьми, которые спят и видят, как бы вбить клин между нами?
– А вам не кажется, что, очутившись в неположенное время в неположенном месте и непотребном виде, вы выставили меня на посмешище?
– Если бы вы знали все обстоятельства дела, вы бы так не говорили…
– Так расскажите же мне про эти чертовы обстоятельства!
Здесь в разговоре возникла пауза, а фонендоскоп семейного доктора Дягилева зафиксировал легкие атмосферные колебания и подвижки в воздухе кабинета. Эти подвижки предшествовали традиционной ведической практике самовозбешения, которую частенько использовал дракон-олигарх. Также фонендоскоп зафиксировал прерывистое дыхание поставленной в тупик Марь-Сергевны. Телепортация (в которую Панибратец мог и не поверить) была следствием бесконечной войны с Варварой. А война с Варварой, как и всякая другая война, имела свои причины. И свои отправные точки в лице Ступина, Фрязина и Шатуры. Но стоило ли напоминать мужу о своем собачье-кормовом прошлом, слабо коррелирующем с французскими корнями, Роденом и Габеном?..
– Это все сучка Варвара, – решилась наконец на откровение Марь-Сергевна.
– Так это она загнала вас на памятник?
– Нет, но…
– Значит, не она. Значит, вы – по своей собственной блажи и прихоти…
– О, если бы это были блажь и прихоть!..
– Значит, не блажь! Значит, вы оказались там, сознательно преследуя какую-то цель.
– Никакой цели… И совершенно несознательно.
– Бессознательно?
Снова возникла пауза, прерываемая шорохом страниц: это Панибратец листал материалы дела.
– Вы на Фрейда намекаете? – осторожно спросила Марь-Сергевна.
– Я ни на что не намекаю. Зато в прессе куча намеков. Эксгибиционизм, лунатизм, суицидальные мотивы, еще какой-то флэш-моб приплели… Что это еще за флэш-моб?
– Понятия не имею…
– А вот еще интересные заметки с места событий. О том, что вы якобы стояли там с плакатом «Свободу узникам совести». Был плакат?!
– Не было!
– А плакат «Освободим Москву от Церетели!» был?
– Побойтесь Бога, дорогой мой…
– А это что такое? Это что, я вас спрашиваю?!
– Что?
