И наверное, сегодня же Потапов заглянет поздороваться с кадровиком, отставным службистом Михал Михалычем, которого за огромность кличут Михал Медведичем. Он как-то поведал Потапову, что самый оптимальный срок сидения на одной работе — три года. Первый год человек делает что хочет, второй год начальство разбирается в сооруженных им авгиевых конюшнях, третий год его выгоняют. Сам Михал Медведич сидел в конторе шестнадцать лет, то есть с ее основания.
И наверное, заскочит решить какие-то неотложные вопросы главный инженер Коняев Леонид Павлович, знаменитый тем, что он, кажется, единственный старый начальник в их институте. Ему под шестьдесят. А все остальные начальники вроде Потапова, вроде Олега — молодые да ранние… таковы уж вкусы Лугового.
Впрочем, Коняев, хоть и шестидесятилетний, но вполне Сережин кадр: оптимист, теннисист, добряк, бодряк, выпить умеет. Эдакий ширококостный бывший боксер среднего веса… Потапов очень хорошо представлял себе, как Коняев каждое утро проверяет по телефону свою идеальную «сейку» — чтобы снова услышать, что она ходит секунда в секунду, день за днем… Еще один допинг хорошего настроения.
Выражается он примерно в таком стиле. Если на кого-то раздражен, то кричит хрипловатым своим баритоном: «Ну ты извини, я же не пластмассовый!» Если же он уверен в себе и готов хоть сейчас в бой, он говорит: «Неужели ты думаешь, что такого уровня вопросы я не прошиваю, как земснаряд!»
Еще многие и многие люди вспыхнули в памяти Потапова и пропали… Контора родная… А вот и сам Потапов Сан Саныч, веселый, молодой начальник. Даже, вернее, самый молодой начальник. И уже заместитель Лугового — не шутки!
Молодой, а руководил он старыми. Вернее, всякими, конечно. Но немало среди этих всяких было людей, которые почти годились бы ему в отцы. И это требовало от Потапова всегда особой в себе уверенности, четкости. На него смотрели с уважением. Но не только. У многих в душе сидел чертик, который подзуживал: «Сан Саныч, он, правильно, начальник… Но с той же силой начальствовать мог бы и я!»
Или это все просто комплекс? И я сам где-то в глубине души считаю, что сижу не на месте? Интересно, у Олега это есть или нету?.. Правда, Олег меня и постарше…
Он перешел через улицу на солнечный тротуар и сразу почувствовал, что ему жарко в плаще и шляпе. А значит, жарко будет и в кабинете, который у него во все окна глядит прямо на солнце.
И еще подумал Потапов, что скоро за весною придет поздняя весна, а потом лето. И тогда уж не спасут никакие открытые окна. И чтобы добиться зимней производительности и зимнего класса, ему придется заставлять, заставлять себя… Летом бы надо в отпуск ходить. Да это, увы, трудноосуществимое дело, потому что на лето чаще всего выпадают главные испытания…
И здесь он попал в силовое поле своей конторы. Пошли улыбки, здорованья всех мастей. При народе он намеренно предъявил вахтеру пропуск, хотя тот, конечно, знал Потапова в лицо.
Зачем я руководитель? Из-за денег, что ли? Из-за полуперсональной машины? Нет, это все не те стимулы. Не окупается. Чем же тогда окупается? Где спрятаны положительные эмоции, на которых живут организм и душа? Или, может, я начальник по инерции — Луговой назначил, я и пошел… Или наоборот: я руководителем родился?
— Здравствуйте, Саша. Вернулись?
— Доброго здоровья, Михал Михалыч!
«Нос», «Нос», «Нос»! Вот что его волновало сейчас больше всего, чем он хотел, елки-палки, заниматься! А время где возьмешь, а? По вечерам он сидел на кухне.
— Алис! Ну сделай ты ящик потише, господи ты боже мой!
Раздраженно она вообще вырубала телевизор и уходила в спальню. Минут десять он сидел, борясь с раздражением и досадой, работа на ум не шла. Потом, когда мысли опять потихоньку начинали страгиваться с мертвой точки, вдруг он слышал сквозь кухонную стеклянную дверку, как Элка с особым презрительным грохотом разбирает в большой комнате диван.
Он вставал, выходил в комнату. Элка равнодушно, с поджатыми губами стелила ему постель.
— Алис… — он осторожно сзади брал ее за плечи.
— Оставь, пожалуйста!
Хорошо хоть Танечки нету. На нее вдруг напал насморк, значит, детский сад все равно не примет. Элка сочла это за подходящий повод свезти ее к бабушке.
— Слушай, Эл. Ну я должен работать или нет?
В ответ она лишь пожимала плечами.
— Ну как ты считаешь, я должен деньги зарабатывать? У меня семья!
Это было, конечно, враньем, «Нос» ему денег не прибавит. А если и прибавит, то не скоро… Да вообще он не думал в данном случае о деньгах. Ему было интересно, он как бы развлекался. Только его удовольствие совпадало с общественной пользой.
Элка ничего не отвечала ему на патетическое восклицание про семью и деньги, она лишь окончательно уходила в спальню и закрывала за собой дверь — с особым таким тщанием.
