Все что угодно, подумала Элка, не знаю, какие обстоятельства, а я бы с ней ни за что не сумела дружить… И вдруг догадалась, уверенная, что иначе и быть не может: а у нее вообще подруг нет!
Потом она уже сознательно следила за Машей, все больше убеждаясь, какая та математичка расчетливая. Она Севкой дорожила, это ясно, знала, что он талантливый. Когда Элка его похвалила, что ничего-то он не пьет, а только работает да работает без конца, Маша ответила так:
— Ну понимаете, талант вообще запрограммирован на работу. — Поразмыслила и добавила очень серьезно: — Он, конечно, очень способный… А иначе мы бы не были вместе!
Очень скоро Маша почувствовала себя вполне уверенно в их компании. Она стала бы душой общества, если б только не продолжала оставаться безукоризненно женственной. И женственно смелой. Элка при ней буквально кисла на задворках, так что Потапову стало даже обидно… Олег что-то там позволил себе по поводу искусства. А он, по крайней мере в кругу Потаповых, считался вполне знатоком.
— И это говорит мне человек, — сказала Маша, — человек, который к серой рубашке пришил желтые пуговицы!
Рубашка и пуговицы были, что называется, налицо, все их видели и раньше, но никто не замечал — кому какое дело! Теперь, уличенные в такой явной безвкусице, все засмеялись особенно старательно. И Потапов засмеялся и был сильно недоволен собой из-за этого.
— У вас чисто мужская способность убивать противника репликой! — Олег сидел прямо и даже брюхо свое сумел упрятать под могучую грудную клетку… Этого еще не хватало, подумал Потапов.
Потом они сидели в Севкином «кабинете», отданном Олегу под спальню.
— Не веришь? — говорил Олег. — А я пари держу, что она ему изменяет.
Потапову совершенно не хотелось говорить на эту тему.
— Ну спокойно, Сан Саныч! — улыбнулся Олег. — Я же не циник. Я только учусь.
Воскресные полдня прошли в той же разговорчивой праздной суете. Потом гости уехали, и они с Севой после обеда сели работать. Причем работалось Потапову никудышно. Он снова рисовал завитушки и телевизионных дикторов… Ему все вспоминалось сегодняшнее утро. Сева в тапочках, в свитере кинулся на свою физзарядку. Маша проводила его до террасы, остановилась на солнышке, взяла из потаповской пачки сигарету.
— Вы не знаете, Саша, — и в голосе ее слышалось раздражение, — не знаете ли вы, зачем он так усиленно занимается спортом? Чтобы к шестидесяти пяти стать неестественно молодым стариком?
Потапову не нравились эти остроумные слова, не нравилось, что их говорят о беззащитном Севке, о вдвойне беззащитном Севке. Не нравилось, что их говорит Маша. И он сразу не нашелся, что ответить… По счастью, на террасу вышел Олег — тоже с сигаретой, нечесаный, как черт, небритый, неумытый. Но в другой рубахе! Он потянулся, страшно зевнул:
— Человечка бы зарезать!
И Маша рассмеялась. Так искренно и таким прелестным своим колокольчиковым смехом.
В город они уехали вместе на Олеговых «Жигулях», что было, впрочем, вполне естественно.
Ее обманули. Самым мерзким образом. Сказали, что минут на сорок, а пропали на полдня. У них, видите ли, наука. У них, видите ли, мужские дела, им, видите ли, надо пройтись… Сева-то не виноват. Что с него взять, с изобретателя детских баек. Но Потапов… Сколько же можно так к ней относиться? Элка стояла у окна перед входом в столовую и смотрела на своего мужа и Севу, которые шли по тропинке к даче. Возвращались!
Их лица выражали ту напряженную веселость, какая всегда бывает у мужей, идущих «сдаваться».
В таких лицах нет раскаяния — как нет его и в таких душах. А только одно желание — побыстрей, побезболезненней проскочить неприятные полчаса, когда тебя будут пилить. Потом-то уже легче: можно, например, самому обидеться, выставить встречные претензии. А после этого совсем просто: обе стороны умолкают, обозначая взаимную надутость. Все, живи — не хочу. Что называется, кейф!
Но может, я зря так уж слишком-то! Ну ушел — ну и что? Ушел и пришел… Это она стала так думать сама с собой, когда сегодня утром обнаружила, что ее покинули.
Ушел, пришел… Придет ведь — значит, нормально… Ну а чего тогда, простите, жить вместе?
«Надо сохранять семью».
«Нельзя оставлять ребенка без отца».
Или еще того почище: «Надо держаться за мужика»…
Она смахнула досадливую слезу, потому что это все было правильно: и первое, и второе, и третье! Но это что ж такое? Какие уж там к богу в рай чувства, когда он такие фортели выкидывает! А ему и не нужны, Сан Санычу, твои чувства. Ему это все — дело десятое… Подурней я, например, он бы и не заметил… И вдруг она остановилась с испугом, оглянулась на свою мысль: а ведь подурнею! Скоро!
В таком вот настроении она и пошла на обед. Одна… Уже раздевшись, уже перед самым входом… кто там, бог или сатана надоумил ее глянуть в окно… И увидела эти лица без малейшего раскаяния… Без малейшей любви — вот что главное! Как будто все их книжки, все их приборы стоят хоть одной минуты ее страдания. Думаете, вы такие интеллектуалы, да? А вы низкие, низкие люди! Нельзя так себя вести, неблагородно…
