— А твоя жертвенность?
— Но ведь я работаю!
— А мне-то что? А Тане? Ты эгоист, а мы твои рабыни!
Все это она говорила ему в разное время — обычно отдельными выкриками. Потапов или тоже орал в ответ, когда был усталый и перекуренный, или мудро решал, что, «споря с женщиной, ты уменьшаешь свое долголетие», или, когда куда-нибудь спешил (по утрам обычно), он просто целовал ей руки, губы, нос — куда попадется — и уходил.
Такие ее разговоры, крики и тэ дэ всегда казались ему женской чепухой, капризом, чушью. Теперь они казались строги, как истина.
Да неужели работать — эгоизм?.. Он вспомнил счастливую замотанность лучших своих дней. Луговой, Олег. Или Женька Устальский, который почтительно и толково спорит с ним о каких-то деталях «Носа». Или Сева — чудо природы, сидящий над своими татуированными страничками… Потапову всегда больше хотелось к этим ребятам, а не к Элке. Он так и делал, старался делать именно так… Значит, эгоизм? Полезный человечеству, премируемый начальством, но эгоизм! Впрочем, теперь это уже не имело значения. ПЗ сказал сегодня мудрую банальность, что, мол, на ошибках учатся и даже растут. Попробуй-ка подрасти!
Он все продолжал сидеть на кухне, и сколько так времени прошло, аллах его знает. Сидел с замерзшими ногами и к тому ж простуженный уже два дня… А завтра ведь к Луговому. Сереже только еще не хватает моего гриппа!
Так появилась в жизни цель. Он взял стакан, перечницу, отыскал аспирин… Есть такое будто бы шпионское средство от простуды (на самом деле, конечно, не шпионское, а командировочное): пару таблеток аспирина на язык плюс сто грамм водки с перцем плюс спать. Наутро все как рукой. Только пижама запасная нужна. И хорошее сердце… С этим как раз у него было в порядке.
Он сделал адскую смесь, рядом положил две аспиринины. Но выпить не успел — лечебный процесс вспугнул телефон. Где же он звонил?.. А, в спальне. Значит, оттуда Элка разговаривала с ним в последний раз. Он открыл дверь, телефон продолжал звонить. Потапов увидел их кровать… их брачное ложе… подушку поверх покрывала, измятую Элкиной головой. Телефон тренькнул еще полраза и перестал.
Сердце разрывалось у Потапова от бессильной ревности. Он взял аппарат и скорее вышел из спальни. Телефон зазвонил снова.
— Слушаю.
— Привет, Эллочка. Говорит Володя!
Он не узнал этот голос, потому что совершенно тупо среагировал на «Володю». Но через секундную паузу сообразил. И от сердца порадовался, что судьба удержала его до этого разговора от питья адской смеси.
— Ну привет же, Сан Саныч!.. — голос у Олега был какой-то излишне веселый. — Сан Саныч, что ты делаешь?
Впервые он догадался взглянуть на часы. Половина первого ночи.
— У меня в кармане, Сан Саныч, болтается банка крабов и пара бутылок каберне. Так что скажешь?
— Мне, парень, сказать тебе нечего.
— Сан Саныч! Это неправильно! Ты пойми, я же не хотел зла лично тебе. Я проводил намеченную программу.
Потапов ему ничего не ответил.
— И мы еще пригодимся друг другу.
— Да нет, не пригодимся.
— Ты решаешь задачи этой минуты. Я тебе предлагаю подумать про через десять лет. Ты пойми, я же сам погорел… И ты погорел. Чего нам? Ну, переживи ты смертельную обиду… Ну, извини в конце концов! Надо же выбираться из дерьма.
— Тому, кто в дерьме, надо.
— Гляди, Сан Саныч! У меня нервы тоже не от контрабаса. — Олег подождал, не скажет ли чего Потапов. — Слушай, ну не расставаться же нам!
— Расставаться, парень, расставаться.
— Я-то останусь замом при любом раскладе. Ты учти!
— Вот и молодец. Видишь, какой ты умник.
— Ты только, Сан Саныч, не помирай, — сказал он с неприятной усмешкой. — Что-то у тебя голос больно трагический.
— Да нет. Умирать не собираюсь. Я еще поработаю.
— Ну что ж. До свидания, дорогой. Супруге привет.
Потапов положил трубку, и Олег больше не позвонил.
Потом он вытащил из шкафа свое зимнее пальто и Танечкино зимнее пальтишко. Танино свернул и постелил в головах, своим укрылся. Подумал: при таком спанье не будет толку от моего лекарства… Но знал, что не сможет пойти в спальню.
От пальтишка чуть слышно пахло Танькой. И если б Потапов умел, он бы, наверное, расплакался. Вместо этого он уснул.
Очнулся Потапов часа через три, был он ослабелый, совершенно мокрый. Ничего не соображая, полез в шкаф и сразу нашел командировочную пижаму, переоделся, роняя мокрую одежду на пол. Пошел, покачиваясь, в спальню, залез под одеяло и снова уснул. Всю ночь до утра он громко разговаривал. Но некому было его услышать.
Проснулся и понял, что уже поздно, хотя сквозь задернутые шторы нельзя было разглядеть, светло сейчас или только светает. Он чувствовал себя здоровым. Лишь поблизости тихо копошилась какая-то печаль.
Раскинул руки — он любил так полежать. Левую руку отбросил смело, правую осторожно, чтобы не задеть Элку… рука его ударилась о холод пустой подушки. Но он даже не вздрогнул, потому что опять уже помнил все. Лежал не шевелясь, напряженно.
